НЕ БЫЛО НИ ГРОША,

ДА ВДРУГ АЛТЫН

14 сентября 1871 года А. Н. Островский пишет своему постоянному корреспонденту Ф. А. Бурдину*, что сидит за работой, а 20 ноября уже сообщает Н. А. Дубровскому* о предстоящем чтении новой «пиесы» у себя дома. Петербургский круг Островского комедию принял с воодушевлением: в «Петербургской газете» готовящаяся к печати комедия названа замечательным произведением, которое напоминает лучшее время драматурга*.

Вначале автор хотел назвать новую комедию строкой пословицы «Утро вечера мудренее» — этими словами заканчивается пьеса. Однако впоследствии он остановился на другом варианте: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». В этом названии тема денег, ставшая одной из ведущих в произведении, выступила более отчётливо.

Действие пьесы разворачивается примерно в 1840-е годы — в эпоху, предшествующую Великим реформам Александра II. Тогда ещё сохраняется крепостное право, а судебная система остаётся старой, закрытой и сословной.

Это был мир «Замоскворечья», которое в XIX веке действительно можно было назвать «краем Москвы», мир купеческого и мещанского быта. Вплоть до конца столетия здесь царила тихая, патриархальная жизнь, разительно отличавшаяся от шумного центра. Здесь держали скот, слышались крики петухов, были обширные сады, и жизнь затихала рано вечером.

К XIX веку район стал средоточием купеческого и мещанского быта с его особыми, «закрытыми» для постороннего глаза нравами. А. Н. Островский в своём раннем очерке «Записки замоскворецкого жителя» (1847) описывал этот район как загадочную, почти мифическую страну. По его словам, до него она была «покрыта мраком неизвестности», а москвичи смотрели на неё, «как на волшебный мир, населённый сказочными героями тысячи и одной ночи»...

Однако, журнальная публикация в первом номере «Отечественных записок» за 1872 год была встречена не столь благостно. Рецензенты отмечали необработанность («как будто не доделана»*), отсутствие цельности, упрекали автора в рассеянии таланта на «служение идеям прописной морали»* и архаичности.

Удачными признавались язык пьесы и центральный образ — «вырастающий почти до шекспировских типов»* отставной чиновник-взяточник Крутицкий, совершенно расчеловечивающийся и кончающий жизнь самоубийством.

Новизна характеров, построения действия и художественный потенциал комедии были признаны значительно позже.

На репетиции присутствовал брат А. Н. Островского, Михаил Николаевич и, по словам Бурдина, «остался очень доволен»*. Но, по всей вероятности, это было несколько завышенное мнение...

Театральный летописец А. И. Вольф скупо отмечал: «Все были хороши: Левкеева изобразила с поразительною верностью купеческую дочку, которая спрашивает у мужчин — умеют ли они целоваться»*. Бурдин тоже похвалил Левкееву и Сазонова и отметил, что пьеса прошла «чрезвычайно согласно»*. Обращает на себя внимание то, что исполнителя главной и самой драматически выгодной роли Крутицкого ни Бурдин, ни Вольф не упоминают. А мнение других критиков и вообще скорее склонялось к противоположному. Более того, не удачный, вероятно, спектакль бросил серьезную тень и на саму пьесу.

Достаточно решительно и хлестко высказался П. Д. Боборыкин: «"Не было ни гроша…" — новая веха, по которой спускается наш драматург. <…> В этой пьесе самый страстный поклонник Островского не нашел бы никаких элементов успеха. <…> И когда это у нас перестанут писать комедии, где женщины воют в течении 5 актов, а главное лицо вешается? <…> Главное лицо не могло удастся г. Васильеву – 2-му. Из него ни Самойлов, ни Шумский, к таланту которых более подходит эта роль, не сделали бы ничего выдающегося. Напрасно только г. Васильев так заботился о серьезности исполнения. Лучше бы он пустил полегче. Не придавал старому скареду такого безвкусного реализма».*

Рецензент «Всемирной иллюстрации» также отметил Сазонова и Левкееву (вероятно, она действительно была хороша в эффектной роли любительницы целоваться), очень кратко упомянул Васильева, а неудачу спектакля полностью отнес за счет пьесы.

«Если и в чтении она не производнт целостнаго впечатления, а интерес в ней возбуждают одни детали, то нечего удивляться тому, что сценический успех еe был весьма незначителен <…> публика интересовалась не столько главными, сколько второстепенными, эпизодическими личностями, которые очерчены автором со свойственным ему талантом и искусством. <…> Роли Елеси и Ларисы исполняются г. Сазоновымъ и г-жою Левкеевой 2-й замечательно, рельефно и типично. Особенно хороша г-жа Левкеева, в которой нельзя не признать большихъ способностей к изображению подобных типов.

Пьеса вообще разыграна была хорошо и потому в неуспехе ее несправедливо было бы винить актеровъ. Повторяем, комедия написана так нескладно и притом до такой степени растянута, что успеха никаким образом иметь не могла».*

Островский с горечью писал А. Н. Некрасову, сетуя на небрежно поставленный столичный спектакль: «Что же со мной делает петербургский театр? Какую пьесу ни поставь — все как псу под хвост...»*

Сам драматург, не склонный принижать свои победы, пишет Некрасову о «сумасшедшем», «бешеном» успехе его пьесы в Москве: «как я ни избалован успехами, а такого еще не видел».

И, действительно, похоже, что в родной Островскому Москве пьесе повезло существенно больше. И в первую очередь «повезло», казалось бы, очевидно отрицательному герою, который в не жестоком мире Островского и после смерти не удостаивается ни от кого доброго слова...

Автор «Московских заметок» в петербургской газете «Голос» пишет: «Невозможно вообразить себе ничего совершеннее г. Шумского в роли Крутицкого. От мастерской гримировки и старческой походки до "мочаловского" шепота в драматические моменты пьесы <…> Зритель переживал со стариком и его страх за скрытое сокровище, и его отчаяние при потере его, и его раздирающее душу горе при отнятии у него этих денег. Вызвать такое полное сочувствие зрителей было тем большей заслугой со стороны г. Шумского, что личность Крутицкого – личность, в сущности, крайне антипатичная и вызывающая со стороны публики нашего Малого театра прежде всего чувство негодования… к артисту, исполняющему роль».*

В роли Насти (Никулина) критик отмечает «художественную простоту, задушевность», а Анну Тихоновну (Васильева) сравнитвет «с каким-то живым мертвецом, в котором осталась только внутренняя способность страдать, да внешнее ощущение холода и голода, при невыносимом страхе этих зол, забивших все ее существование»*.