НЕ ВСЁ КОТУ МАСЛЕНИЦА

Комедия была создана А. Н. Островским с удивительной быстротой: замысел возник 8 марта, работа началась 10-го числа, а уже 9 апреля рукопись была полностью завершена. Драматургу потребовался лишь один весенний месяц чтобы создать легкое, яркое произведение. «Это скорее этюд, чем пьеса, в ней нет никаких сценических эффектов; эта вещь писана для знатоков, тут главное: московский быт и купеческий язык, доведенный до точки», — отзывался о своем творении сам автор.*

Пьеса переносила зрителей в давно знакомые и неизменно милые сердцу уголки Замоскворечья. Её сюжетная канва напоминала отчасти первый законченный опыт Островского в драматическом жанре — «Семейную картину», где старик Ширялов собирается жениться на молоденькой сестре своего приятеля Пузатова. С того времени прошло более 20 лет, но казалось, что пьеса, рассказывающая о современном времени, погружала зрителей все в тот же вековой купеческий быт. «Та же скука замоскворецких домишек, те же разговоры матери с дочерью за пяльцами, то же жадное высматривание женихов... Да и богатый купец Ахов в первой сцене представлен так, будто ничего не случилось и веяния времени не затронули его. Разве что стал он еще богаче...»*

Однако уже с первой сцены становилось заметно, что прежний уклад с его безгласными домочадцами, подобострастными приказчиками и покорными затворницами навсегда уходит в прошлое, необратимо рушится. «Самые тихие, безгласные, зависимые люди начинают бунтовать против самодурства купца Ахова, и эта черта меняющегося времени — предвестие конца "темного царства"».*

Перед подачей пьесы на суд театральной цензуры, драматург внес незначительные изменения в текст. Одним из самых существенных — «сцены из московской жизни» стали «картинами московской жизни». 21 августа 1871 г. Театрально-Литературный комитет в Санкт-Петербурге одобрил пьесу к представлению на сцене Александринского театра.

Драматическая цензура также не увидела «тенденциозного» в этих драматических зарисовках купеческого быта и 10 сентября 1871 г. цензор П. И. Фридберг одобрил пьесу к представлению на Императорской сцене. Много позже, в декабре 1892 г., пьеса была разрешена и для постановки на сценах народных театров.

Куда более суровым оказался комитет Уваровской премии.* Островский, уже дважды удостоенный одной из самых престижных литературных наград Российской империи (в 1860-м за «Грозу» и в 1863-м за «Грех да беда на кого не живет»), на сей раз столкнулся с неожиданным холодным приемом. Представленные в 1872 году комедии «Не было ни гроша, да вдруг алтын» и «Не все коту масленица» были оценены А. В. Никитенко на удивление низко, что выглядело более чем несправедливо.

Сценическая история пьесы началась 7 октября 1871 г. на подмостках московского Малого театра, где она была впервые сыграна в бенефис Д. В. Живокини, исполневшего роль Ипполита. В спектакле также участвовали: Ахов — П. М. Садовский, Круглова — С. П. Акимова, Агния — А. В. Живокини, Феона — Х. И. Таланова, Маланья — Ю. В. Зернова.

П. М. Садовский сыграл более 20 ролей в пьесах Островского, на протяжении долгого времени их связывали самые близкие и дружеские отношения, однако, именно к 1871 году в этих отношениях возникли «неудовольствия», а примирение произошло, судя по всему, уже весной 1872 года, незадолго до ухода Садовского из жизни.*

Несмотря на такое близкое знакомство Садовского как с произведениями Островского, так и с самим автором, в роли Ахова, как свидетельствуют некоторые рецензенты, артист не был особенно успешен.

«Мы не позволим себе догадываться, что г. Садовский не понял основной мысли автора, но он не сделал и попытки разъяснить ее зрителю. Г. Садовский отнесся к своей роли исключительно только с внешней стороны, со стороны грима, костюма и жестов. <…>

Он отчетливо выговаривал типичные особенности старинного купеческого жаргона <…> вращал очень уморительно пальцами, выворачивал локти и подбирал рукава своего длиннополого кафтана; но он не осветил <…> внутренней, психической стороны изображаемого им лица».*

Суфлер подсказывал так, что сидящие в первом ряду прослушали всю роль Ахова дважды, Садовский кричал, хватал за шиворот Ипполита и тащил его к Агнии, все это было воспринято критикой как «ненужное», «логически неподготовленное» и сделанное ради «дешевого эффекта», в пользу «публики верхнего яруса», неравнодушной «к самому факту кулачной расправы» на сцене.

Как ни парадоксально, но один из существенных недостатков постановки рецензент усмотрел в том, что в зале постоянпо раздавался смех. Это, по его мнению, сводило весь драматизм последней сцены к обиде одураченного «старикашки-купца, у которого из-под носа молодец подцепил невесту».*

Островский на премьере не был, но со слов брата Петра, театральному вкусу которого он очень доверял, считал, что «Садовский играл на удивление» и спектакль, сделавший «большой разговор в Москве» идет каждый день с полным аншлагом.*

В Александринском театре премьера состоялась 13 января 1872 г. В спектакле участвовали: Ахов — В. И. Виноградов, Круглова — В. В. Стрельская, Агния — Е. А. Яблочкина, Феона — П. Е. Громова, Маланья — А. П. Натарова.

Рецензенты отмечали, что новая пьеса Островского давалась «против обыкновения» не в бенефис, хотя имя Островского «должно было бы, кажется, привлечь любого бенефицианта. Но охотников взять эту пьесу Островского не нашлось, потому, видно, что ни один бенефициант не надеялся на большой сбор».*

Весь декабрь 1871 года Островский находится в Петербурге и, по свидетельству автора «Летописи жизни и творчества драматурга», хотя и не дожидается премьеры, но принимает участие в постановке пьесы.* Это утверждение сложно сопоставить с отмеченной рецензентами весьма небрежной постановкой пьесы.

Подробно и конкретно анализируя спектакль, рецензент газеты «Голос» пишет об исполнителе роли Ахова: «Г. Виноградов просто, как говорится, пилил публику, читая по складам (или, лучше сказать, по суфлеру)»*. Сцена между Аховым и Ипполитом много пострадала оттого, что Виноградов «растянул ее до невозможности, поставив в неловкое положение г-на Горбунова (Ипполит), до четверти часа державшего нож у своего горла в ожидании, пока г. Виноградову удастся по складам дойти до реплики».*

Рецензент «Голоса» отмечает, что Агния у Островского вовсе не «милая простушка», каких ранее играла Е. А. Яблочкина, Агния «практическим здравым смыслом далеко превосходит своего жениха, Ипполита», при этом роль «довольно слабо очерчена автором». Однако, Яблочкина «на сцене совершенно как дома; ни одного искусственного жеста, ни одной фальшивой интонации» так, что, «вероятно и сам автор не пожелает лучшей Агнии».*

В конце января 1872 года спектакль неожиданно, ближе к концу представления, посетил Александр II. Его не увлекал русский жанр и новую пьесу отечественного драматурга он смотрел без интереса. Государь нашел, что «личность Ахова утрирована». Но директор Императорских театров С. А. Гедеонов нашелся и сказал ему, что автор хотел показать разницу, какая была прежде и теперь «вследствие дарованных Государем реформ». Ответ этот Александру II понравился, однако поощрить драматурга пенсией по случаю 25-летия литературной деятельности царь, видимо, посчитал излишним...*

Пьеса, тем не менее, имела успех, автора вызывали, а в конце 1872 года П. И. Малышев не побоялся взять ее для своего бенефиса.