Близкий знакомый М. Н. Ермоловой актёр и драматург Н. Ф. Гильденбрандт в 1903 году вспоминал, как перед премьерой актриса хотела отказаться от роли: «она усматривала в "Талантах и поклонниках" оскорбление своим святыням – театру и артистам: как, неужели у артистки один путь идти на содержание?»* Мемуарист пишет, что Островский тогда уговорил Ермолову играть, позже эта роль стала одной из ее любимых, а лет через десять Мария Николаевна, рассказывая Гильденбрандту о своих пререканиях с Островским, прибавила: «Теперь бы я этого не сказала, какая правдивая, чудная вещь»*.

Говоря об исполнительнице главной роли, критики прежде всего пытались понять, когда и почему происходит пресловутый «перелом», и отмечают момент драматизма, внутренней борьбы.

Рецензент газеты «Голос» писал, что когда Ермолова-Негина «читает письмо все еще любимого ей учителя Мелузова, своего друга и жениха, публика понимает, что она читает его только глазами, мысли же ее прикованы к письму богача Великатова <…>, когда она читает письмо Великатова, в интонации её голоса и в мимике лица вы видите решимость изменить свою жизнь».*

Д. Гурин в газете «Русь» назвал удачной сцену, где Негина, которой хочется покататься с Великатовым, «борется между желанием доставить себе удовольствие» и «опасением огорчить своего жениха».*

Об игре М. П. Садовского в роли Мелузова сохранились воспоминания артистки Н. А. Смирновой: «Длинноволосый, бедно одетый, с пледом, который он характерным жестом накидывал на плечи, уходя от Негиной, уехавшей кататься с богатым купцом и оставившей его одного после того, как они только что мечтали провести вечер тихо, "по-семейному",— он вкладывал в слова "зашагаем по дворам" такую горечь разочарования, грусти и недоумения, что публика ему горячо аплодировала. С какой искренностью он произносил свой обличительный монолог в четвертом действии той же пьесы, громя прожигателей жизни за то, что они загрязняют все, во что он верит, развращают молодые чистые души, разрушают то, что строит лучшая часть человеческого общества!»* К. С. Станиславский впоследствии для одной из своих ролей даже повторил характерность, найденную Садовским: «Я выработал в себе такую же, как у него, нелепую походку ступнями, вывернутыми внутрь, подслеповатость, корявые руки, привычку трепать едва растущие волосы бороды, поправлять очки и длинные волосы, лежащие вихрами».*

Очень своеобразно, отнюдь не отрицательным героем, играл Великатова Ленский. Он рисовал образ «спокойного, сдержанного человека, ощущающего свое достоинство, солидного и независимого, в чьих поступках всегда заметна предварительная обдуманность и взвешенность каждого шага <...> Это был человек с острым, вдумчивым, проницательным взором, с большой наблюдательностью <...> человек, уверенно идущий к своей цели, сделикатной настойчивостью добивающийся осуществления своего намерения»*

Так, отметив, что «лучше всех был г. Арди в маленькой роли антрепренера ̂Мигаева» и что «г-жа Стрельская хорошо сыграла мать Негиной», А. С. Суворин писал: «А что ж г-жа Савина, что ж героиня пьесы? Да она не героиня; в ее роли мало интересного».*

Он полагал, что в роли Савиной «мало интересного, чуть-чуть слез, чуть-чуть прерывистого нервного разговора, объятья и больше ничего». Суворин отмечал, что Савину чествовали не как исполнительницу Негиной, а как бенефициантку, но в самом процессе этого чествования критик видит … продуманный расчет самой героини вечера: «цветами из лож ее не забрасывали как в прошлом году, но целая гора цветов поднесена ей постепенно, после каждого акта, это гораздо практичнее, чем давать работу метлам, убирающим цветы со сцены; поднесенные можно увезти с собой, можно убрать ими свои комнаты, а брошенные на пол – достояние метлы».*

Рецензент «Петербургской газеты» И. Н. Захарьин, тяготевший, видимо, к более отчётливой, чем у автора, моральной оценке поведения героини, остался недоволен Савиной. Сцену с матерью и чтением записок, по его мнению, актриса «провела слишком искренно», тогда как здесь «следовало бы побольше напускного жару, который колоритнее выяснил бы её желание обмануть себя». В сцене прощания критик также с неудовольствием отметил «много искренности и непритворного чувства».*