ЖЕНИТЬБА
БАЛЬЗАМИНОВА
(ЗА ЧЁМ ПОЙДЁШЬ, ТО И НАЙДЁШЬ)
ЖЕНИТЬБА
БАЛЬЗАМИНОВА
(ЗА ЧЁМ ПОЙДЁШЬ, ТО И НАЙДЁШЬ)
Ираклий Стратоныч Дулебов,
важный барин старого типа, пожилой человек.
актриса провинциального театра, молодая девица.
мать ее, вдова, совсем простая женщина, лет за 40, была замужем за музыкантом провинциального оркестра.
молодой человек, кончивший курс в университете и ожидающий учительского места.
очень богатый помещик, владелец отлично устроенных имений и заводов, отставной кавалерист, человек практического ума, ведет себя скромно и сдержанно, постоянно имеет дела с купцами и, видимо, старается подражать их тону и манерам; средних лет.
губернский чиновник на видном месте, лет 30-ти.
актриса, постарше Негиной.
помощник режиссера и бутафор, старик, одет очень прилично, но бедно; манеры хорошего тона.
Действие в губернском городе.* В первом действии в квартире актрисы Негиной: налево (от актеров) окно, в глубине, в углу, дверь в переднюю, направо перегородка с дверью в другую комнату; у окна стол, на нем несколько книг и тетрадей; обстановка бедная.
Домна Пантелевна (одна).
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Государственного театра им. Янки Купалы (Минск). 1950 г. Художник И. М. Ушаков. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Входит Нароков.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. А, Прокофьич, здравствуй!
Н А Р О К О В (мрачно). Здравствуй, Прокофьевна!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Я не Прокофьевна, я Пантелевна, что ты!
Н А Р О К О В. И я не Прокофьич, а Мартын Прокофьич.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах, извините, господин аркист*!
Н А Р О К О В. Коли хотите быть со мной на «ты», так зовите просто Мартыном; все-таки приличнее. А что такое «Прокофьич»! Вульгарно, мадам, очень вульгарно!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Люди-то мы с тобой, батюшка, маленькие, что нам эти комплименты разводить.
Н А Р О К О В. «Маленькие»? Я не маленький человек, извините!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Так неужели большой?
Н А Р О К О В. Большой.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Так теперь и будем знать. Зачем же ты, большой человек, к нам, к маленьким людям, пришёл?
Н А Р О К О В. Так, в этом тоне и будем продолжать, Домна Пантелевна? Откуда это в вас озорство такое?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Озорство во мне есть, это уж греха нечего таить! Подтрунить люблю, и чтобы стеснять себя в разговоре с тобой, так я не желаю.
Н А Р О К О В. Да откуда оно в вас, это озорство-то? От природы или от воспитания?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах, батюшки, откуда? Ну, откуда... Да откуда чему другому-то быть? Жила всю жизнь в бедности, промежду мещанского сословия: ругань-то каждый божий день по дому кругом ходила, ни отдыху, ни передышки в этом занятии не было. Ведь не из пансиона я, не с мадамами воспитывалась. В нашем звании только в том и время проходит, что все промеж себя ругаются. Ведь это у богатых деликатности разные придуманы.
Н А Р О К О В. Резон. Понимаю теперь.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Так неужто ж со всяким нежничать, всякому, с позволения сказать... Сказала б я тебе словечко, да обижать не хочу. Неужто всякому «вы» говорить?
Н А Р О К О В. Да, в простонародии все на «ты»...
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» Костромского драматического театра им. А. Н. Островского. 1970 г. Художник В. А. Мушников. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. «В простонародии»! Скажите, пожалуйста! А ты что за барин?
Н А Р О К О В. Я барин, я совсем барин... Ну, давай на «ты», мне это не в диковину.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да какая диковина; обыкновенное дело. В чем же твоя барственность?
Н А Р О К О В. Я могу сказать тебе, как Лир: каждый вершок меня — барин.* Я человек образованный, учился в высшем учебном заведении, я был богат.
Н А Р О К О В. Я-то.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да ужли?
Н А Р О К О В. Ну, что ж, божиться тебе, что ли?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Нет, зачем? Не божись, не надо; я и так поверю. Отчего же ты шуфлером* служишь?
Н А Р О К О В. Я не chou-fleur* и не siffleur*, мадам, и не суфлер даже, а помощник режиссера. Здешний-то театр был мой.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А (с удивлением). Твой? Скажите на милость!
Н А Р О К О В. Я его пять лет держал, а Гаврюшка-то был у меня писарем, роли переписывал.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А (с большим удивлением). Гаврила Петрович, ампренёр* здешний?
Н А Р О К О В. Он самый.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах ты, горький! Так вот что. Значит, тебе в этом театрашном деле счастья бог не дал, что ли?
Н А Р О К О В. Счастья! Да я не знал, куда девать счастье-то, вот сколько его было!
Эскиз костюма Нарокова к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Ф. Китаев. Из фондов ГМИ СПб.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Отчего ж ты в упадок-то пришёл? Пил, должно быть? Куда ж твои деньги девались?
Н А Р О К О В. Никогда я не пил. Я все свои деньги за счастье-то и заплатил.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да какое ж такое счастье у тебя было?
Н А Р О К О В. А такое и счастье, что я делал любимое дело. (Задумчиво.) Я люблю театр, люблю искусство, люблю артистов, понимаешь ты? Продал я свое имение, денег получил много и стал антрепренёром. А? Разве это не счастье? Снял здешний театр, отделал всё заново: декорации, костюмы; собрал хорошую труппу и зажил, как в раю... Есть ли сборы, нет ли, я на это не смотрел, я всем платил большое жалованье аккуратно. Поблаженствовал я так-то пять лет, вижу, что деньги мои под исход; по окончании сезона рассчитал всех артистов, сделал им обед прощальный, поднёс каждому по дорогому подарку на память обо мне...
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Прокопьевского драматического театра имени Ленинского комсомола. 1954 г. Художник А. Г. Островский. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ну, а что ж потом-то?
Н А Р О К О В. А потом Гаврюшка снял мой театр, а я пошёл в службу к нему; платит он мне небольшое жалованье да помаленьку уплачивает за моё обзаведение. Вот и все, милая дама.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Тем ты только и кормишься?
Н А Р О К О В. Ну нет, хлеб-то я себе всегда достану; я уроки даю, в газеты корреспонденции пишу, перевожу; а служу у Гаврюшки, потому что от театра отстать не хочется, искусство люблю очень. И вот я, человек образованный, с тонким вкусом, живу теперь между грубыми людьми, которые на каждом шагу оскорбляют мое артистическое чувство. (Подойдя к столу.) Что это за книги у вас?
Н А Р О К О В. Учитель? Какой учитель?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Студент. Пётр Егорыч. Чай, знаешь его?
Н А Р О К О В. Знаю. Кинжал в грудь по самую рукоятку*!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Что больно строго?
Н А Р О К О В. Без сожаленья.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Погоди колоть-то: он жених Сашин.
Н А Р О К О В (с испугом). Жених?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Там ещё, конечно, что бог даст, а все-таки женихом зовем. Познакомилась она с ним где-то, ну и стал к нам ходить. Как же его назвать-то? Ну и говоришь, что, мол, жених; а то соседи-то что заговорят! Да и отдам за него, коли место хорошее получит. Где ж женихов-то взять? Вот кабы купец богатый; да хороший-то не возьмет; а которые уж очень-то безобразны, тоже радость не велика. А за него что ж не отдать, парень смирный, Саша его любит.
Н А Р О К О В. Любит? Она его любит?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Отчего ж его не любить? Что, в самом деле, по театрам-то трепаться молодой девушке! Никакой основательности к жизни получить себе нельзя!
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» МХАТа. 1933 г. Художник Н. П. Крымов. Из фондов Музея МХАТ.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Я говорю, и уж давно говорю. Ничего хорошего, окромя дурного.
Н А Р О К О В. Да ведь твоя дочь талант, она рождена для сцены.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Для сцены-то для сцены, это точно, это уж что говорить! Она ещё маленькая была, так, бывало, не вытащить её из театра; стоит за кулисами, вся трясётся. Муж-то мой, отец-то её, был музыкант, на флейте играл; так, бывало, как он в театр, так и она за ним. Прижмется к кулисе, да и стоит не дышит.
Н А Р О К О В. Ну, вот видишь. Ей только на сцене и место.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Уж куда какое место прекрасное!
Н А Р О К О В. Да ведь у неё страсть, пойми ты, страсть! Сама же ты говоришь.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Хоша бы и страсть, да хорошего-то в этом нет, похвалить-то нечего. Это вот вам, бездомовым да беспутным.
Н А Р О К О В. О, невежество! Кинжал в грудь по рукоятку!
Эскиз костюмов Нарокова к спектаклю «Таланты и поклонники» МХАТа. 1933 г. Художник Н. П. Крымов. Из фондов Музея МХАТ.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да ну тебя с кинжалами! У вас путного-то на сцене немного; а я держу свою дочь на замужней линии. Со всех сторон там к ней лезут, да подлипают, да глупости разные в уши шепчут... Вот князь Дулебов повадился, тоже на старости лет ухаживать вздумал... Хорошо это? Как ты скажешь?
Н А Р О К О В. Князь Дулебов! Кинжал в грудь по рукоятку!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ох, уж много ты очень народу переколол.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. И все живы?
Н А Р О К О В. А то как же? Конечно, живы, и все в добром здоровье, продли им, господи, веку. На-ка, вот, отдай! (Подает тетрадку.)
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Это что ж такое?
Н А Р О К О В. Роль. Это я сам переписал для неё.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да что ж это за парад такой? На тонкой бумаге, связано розовой ленточкой!
Н А Р О К О В. Ну, да уж ты ей отдай! Что тут разговаривать!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да к чему ж эти нежности при нашей бедности? Небось ведь за ленточку-то последний двугривенный отдал?
Н А Р О К О В. Хоть и последний, так что ж из этого? Ручки у неё хорошенькие, душка ещё лучше; нельзя же ей грязную тетрадь подать.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да к чему, к чему это?
Н А Р О К О В. Что ты удивляешься? Все это очень просто и естественно; так и должно быть, потому что я в неё влюблен.
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1938 г. Художник С. В. Товбин. Из фондов Александринского театра.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А.. Ах, батюшки! Час от часу не легче! Да ведь ты старик, ведь ты старый шут; какой ты еще любви захотел?
Н А Р О К О В. Да ведь она хороша? Говори: хороша?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ну, хороша; так тебе-то что ж?
Н А Р О К О В. Кто ж хорошее не любит? Ведь и ты тоже хорошее любишь. Ты думаешь, коли человек влюблён, так сейчас гам... и съел? Из тонких парфюмов соткана душа моя. Где ж тебе это понять!
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Государственного академического театра им. Янки Купалы (Минск). 1950 г. Художник И. М. Ушаков. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. А ведь ты чудак, как посмотрю я на тебя.
Н А Р О К О В. Слава богу, догадалась. Я и сам знаю, что чудак. Что ж ты меня обругать, что ли, этим словом-то хотела?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А (у окна). Никак, князь подъехал? И то он.
Н А Р О К О В. Ну, так я уйду тут, через кухню. Адье, мадам.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Адьё, мусьё*!
Нароков уходит за перегородку. Входят Дулебов и Бакин.
Домна Пантелевна, Дулебов, Бакин.
Д У Л Е Б О В. Ну, ничего, я подожду.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Как угодно, ваше сиятельство.
Д У Л Е Б О В. Вы делайте свое дело, не беспокойтесь, пожалуйста, я подожду.
Домна Пантелевна уходит.
Д У Л Е Б О В. Ну, что же, здесь не тесно и для двоих.
Б А К И Н. Но, во всяком случае, один из нас лишний, и этот лишний — я. Уж такое мне счастье; заехал к Смельской, там Великатов сидит, молчит.
Д У Л Е Б О В. А вы бы разговаривали. Вы разговаривать умеете, значит, шансы на вашей стороне.
Б А К И Н. Не всегда, князь. Великатов и молчит-то гораздо убедительнее, чем я говорю.
Д У Л Е Б О В. Да почему же?
Б А К И Н. Потому что богат. А так как, по русской пословице: «С богатым не тянись, а с сильным не борись», — то я и ретируюсь. Великатов богат, а вы сильны своей любезностью.
Д У Л Е Б О В. Ну, а вы-то чем же хотите взять?
Б А К И Н. Смелостью, князь. Смелость, говорят, города берёт.
Д У Л Е Б О В. Города-то, пожалуй, легче... А впрочем... уж это ваше дело. Коли не боитесь проигрыша, так отчего ж и смелость не попробовать.
Б А К И Н. Я лучше готов потерпеть неудачу, чем пускаться в любезности.
Д У Л Е Б О В. У всякого свой вкус.
Б А К И Н. Ухаживать, любезничать, воскрешать времена рыцарства — уж это не много ли чести для наших дам!
Д У Л Е Б О В. У всякого свой взгляд.
Эскиз костюма Бакина к спектаклю «Таланты и поклонники» Государственного театра им. Янки Купалы (Минск). 1950 г. Художник И. М. Ушаков. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Д У Л Е Б О В. Да, но ведь это оскорбительно для женщины.
Б А К И Н. А уж это их дело, оскорбляться или нет. По крайней мере, я не обманываю; ведь не могу же я, при таком количестве дел, заниматься любовью серьезно: зачем же я буду притворяться влюбленным, вводить в заблуждение, возбуждать, может быть, какие-нибудь несбыточные надежды! То ли дело договор?
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театра им. Ленинского комсомола. 1954 г. Художник С. С. Мандель. Из фондов СПбГМТМИ.
Б А К И Н. Я об нём знаю столько же, сколько и вы. Очень богат; великолепное имение в соседней губернии, свеклосахарный завод, да еще конный, да, кажется, винокуренный. Сюда приезжает он на ярмарку; продавать ли, покупать ли лошадей, уж я не знаю. Как он разговаривает с барышниками, я тоже не знаю; но в нашем обществе он больше молчит.
Д У Л Е Б О В. Он деликатный человек?
Б А К И Н. Даже очень: никогда не спорит, со всеми соглашается, и никак не разберёшь, серьезно он говорит или мистифирует* тебя.
Д У Л Е Б О В. Но он очень учтивый человек.
Б А К И Н. Уж слишком даже: в театре решительно всех по именам знает, и кассира, и суфлера, и даже бутафора, всем руку подаёт. А уж старух обворожил совсем; всё-то он знает; во все их интересы входит; ну, одним словом, для каждой старухи сын самый почтительный и предупредительный.
Б А К И Н. С этой стороны, князь, будьте покойны, он вам соперник не опасный; он как-то сторонится от молодых и никогда первый не заговаривает: когда обратятся к нему, так у него только и слов: «Что прикажете? Что угодно?»
Д У Л Е Б О В. А может быть, это рассчитанная холодность, он хочет заинтересовать собою?
Б А К И Н. Да на что ему рассчитывать! Он завтра или послезавтра уезжает.
Д У Л Е Б О В. Да... разве?
Б А К И Н. Наверное. Он мне сам говорил; у него уж все приготовлено к отъезду.
Д У Л Е Б О В. Жаль! Он очень приятный человек, такой ровный, спокойный.
Б А К И Н. Мне кажется, его спокойствие происходит от ограниченности; ума не скроешь, он бы в чем-нибудь выказался; а он молчит, значит, не умен; но и не глуп, потому что считает за лучшее молчать, чем говорить глупости. У него ума и способностей ровно столько, сколько нужно, чтобы вести себя прилично и не прожить того, что папенька оставил.
Д У Л Е Б О В. В том-то и дело, что папенька оставил ему имение разоренное, а он его устроил.
Б А К И Н. Ну, прибавим ему еще несколько практического смысла и расчетливости.
Эскиз костюма Дулебова к спектаклю «Таланты и поклонники» Костромского драматического театра им. А. Н. Островского. 1970 г. Художник В. А. Мушников. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Б А К И Н. Как-то верить не хочется. А впрочем, мне всё равно, умен ли он, глуп ли; вот что богат очень, это немножко досадно.
Д У Л Е Б О В. Неужели?
Б А К И Н. Право. Как-то невольно в голову приходит, что было бы гораздо лучше, если бы я был богат, а он беден.
Д У Л Е Б О В. Да, это для вас лучше, ну а для него-то?
Б А К И Н. А мне черт его возьми; что мне до него! Я про себя говорю. Однако пора и за дело. Уступаю вам место без бою. До свиданья, князь!
Д У Л Е Б О В (подавая руку). Прощайте, Григорий Антоныч!
Бакин уходит. Входит Домна Пантелевна.
Дулебов и Домна Пантелевна.
Д У Л Е Б О В. Вы что за эту квартиру платите?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Двенадцать рублей, ваше сиятельство.
Д У Л Е Б О В (указывая в угол). Тут сыро, должно быть?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. По деньгам и квартира.
Д У Л Е Б О В. Надо будет переменить. (Отворяя дверь направо.) А там что?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Спальня Саши, а направо-то моя комната, а там кухня.
Д У Л Е Б О В (про себя). Мизерно. Да... конечно, так невозможно.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. По средствам, ваше сиятельство.
Д У Л Е Б О В. Пожалуйста, не говорите, чего не понимаете. Хорошей актрисе нельзя так жить, ну, нельзя, я вам говорю, невозможно. Это неприлично.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Какие же достатки?
Д У Л Е Б О В. Что такое за слово: «достатки»?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Из каких доходов, ваше сиятельство?
Д У Л Е Б О В. Какое же нам дело до ваших доходов?
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» МХАТа. 1933 г. Художник Н. П. Крымов. Из фондов Музея МХАТ.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да где ж взять-то, ваше сиятельство?
Д У Л Е Б О В. Ну, «где взять»! Кому нужно! Никому до этого дела нет; где хотите, там и берите. Только так нельзя, это... это... ну, просто неприлично, да и всё тут.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Вот кабы жалованье...
Д У Л Е Б О В. Ну, там жалованье или что другое, это уж ваше дело.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Бенефисты очень плохи берём.
Д У Л Е Б О В. А кто виноват? Чтобы брать большие бенефисы, нужно знакомство хорошее, нужно уметь его выбрать, уметь обходиться... Я могу вам назвать лиц десять, которых нужно привлечь на свою сторону; вот и великолепные бенефисы будут: и призы и подарки. Это дело простое, давно всем известное. Нужно принимать у себя порядочных людей... А где же тут! Что это такое? Кто сюда поедет?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. А ведь, кажется, публика ее любит, а вот в бенефист так... ничем не заманишь.
Д У Л Е Б О В. Какая публика? Гимназисты, семинаристы, лавочники, мелкие чиновники! Они рады все руки себе отхлопать, по десяти раз вызывают Негину, а уж ведь они, канальи, лишнего гроша не заплатят.
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Г. Мичурина. Из фондов Александринского театра.
Д У Л Е Б О В. Само собой. Публику винить нельзя, публика никогда виновата не бывает; это тоже общественное мнение, а на него жаловаться смешно. Надо уметь заслужить любовь публики. Надо, чтоб постоянно окружала вашу дочь богатая молодежь, ну, а главными-то, собственно, её друзьями были бы мы, солидные люди. Все мы целый день заняты, кто семейными и хозяйственными делами, кто общественными, у нас свободны только несколько часов вечером; где же удобнее, как не у молодой актрисы отдохнуть, так сказать, от бремени забот, одному — хозяйственных, а другому — о вверенном его управлению ведомстве или районе.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Уж это очень мудрено для меня, ваше сиятельство. Вы вот эти-то слова Саше и скажите.
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театра им. Ленинского комсомола. 1954 г. Художник С. С. Мандель. Из фондов СПбГМТМИ.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да вот, кажется, и она бежит.
Д У Л Е Б О В. Только уж вы нам не мешайте!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах, помилуйте, да разве я своему детищу враг.
Входит Негина.
Что ты так долго? Князь тебя давно дожидается. (Берет у дочери шляпку, зонтик, плащ и уходит.)
Дулебов и Негина.
Н Е Г И Н А. Извините, князь! С бенефисом все хлопочу, такая мука... (Задумывается.)
Д У Л Е Б О В (садясь). Скажите, пожалуйста, мой дружочек...
Н Е Г И Н А (выходя из задумчивости). Что вам угодно?
Д У Л Е Б О В. Как эта пьеса, что вы в последний раз играли?..
Н Е Г И Н А. «Уриель Акоста»*.
Д У Л Е Б О В. Да, да... Прекрасно вы играли, прекрасно. Сколько чувств, благородства! Не шутя вам говорю.
Н Е Г И Н А. Благодарю вас, князь.
Д У Л Е Б О В. Странные пьесы нынче пишут; не поймешь ничего.
Н Е Г И Н А. Да она уже давно написана.
Д У Л Е Б О В. Давно? Чья же она, Каратыгина* или Григорьева*?
Н Е Г И Н А. Нет, Гуцкова*.
Д У Л Е Б О В. А! Гуцкова... знаю, знаю. Еще у него есть комедия, прекрасная комедия: «Русский человек добро помнит»*.
Н Е Г И Н А. То Полевого*, князь.
Эскизы костюмов Негиной к спектаклю «Таланты и поклонники» МХАТа. 1933 г. Художник Н. П. Крымов. Из фондов Музея МХАТ.
Д У Л Е Б О В. Ах, да... я смешал... Полевого... Николай Полевой. Он из мещан... По-французски выучился самоучкой, ученые книги писал, всё с французского брал... Только он тогда заспорил с кем-то... с учеными или с профессорами. Ну где же, возможно ли, да и прилично ли! Ну, ему и не велели ученых книг писать, приказали водевили сочинять. После сам был благодарен, большие деньги получал. «Мне бы, говорит, и не догадаться».* Что вы так печальны?
Н Е Г И Н А. Много хлопот, князь.
Д У Л Е Б О В. Вам, моя красавица, надо веселее быть, вам ещё рано задумываться; старайтесь развлекать себя, утешать чем-нибудь. Вот мы сейчас с вашей матушкой говорили...
Н Е Г И Н А. Об чем, князь?
Д У Л Е Б О В. Разумеется, о вас, моё сокровище, а то о чём же! Вот квартира у вас нехороша... Нельзя актрисе, хорошенькой девушке, в такой избе жить; это неприлично.
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники». 1942 г. Художник А. Ф. Черняков. Из фондов Музея изобразительных искусств Республики Карелия.
Н Е Г И Н А (несколько обидясь). Не хороша квартира? Ну, так что же? Я и сама знаю, что бывают квартиры лучше этой... Вам бы, князь, пожалеть меня, не напоминать мне о моей бедности, я и без вас её чувствую каждый час, каждую минуту.
Д У Л Е Б О В. Да разве я вас не жалею? Я вас очень жалею, красавица моя.
Н Е Г И Н А. Так вы жалейте про себя, ваше сиятельство! Мне нет никакой пользы от ваших сожалений, а слышать их неприятно. Вы находите, что моя квартира не хороша; а я нахожу, что она удобна для меня, и мне лучше не надо. Вам моя квартира не нравится, вам неприятно бывать в такой квартире, так ведь никто вас не принуждает.
Д У Л Е Б О В. Не горячитесь, не горячитесь, моя радость! Вы не дослушаете, да и сердитесь на человека, который вам предан всей душой... Так нельзя...
Н Е Г И Н А. Извольте говорить, я слушаю.
Д У Л Е Б О В. Я человек деликатный, я никогда никого не оскорбляю, я известен своей деликатностью. Я бы никогда не посмел осуждать вашу квартиру, если б не имел в виду...
Д У Л Е Б О В. Предложить вам другую, лучше гораздо.
Н Е Г И Н А. За ту же цену?
Д У Л Е Б О В. Ну, какое вам дело до цены?
Н Е Г И Н А. Я что-то не понимаю, князь.
Д У Л Е Б О В. Вот видите ли, мое блаженство, я человек очень добрый, нежный — это тоже всем известно... я, несмотря на свои лета, до сих пор сохранил всю свежесть чувства... я ещё до сих пор могу увлекаться, как юноша...
Н Е Г И Н А. Я очень рада; но какое же отношение имеет все это к моей квартире?
Д У Л Е Б О В. Очень просто. Разве вы не замечаете? Я люблю вас... Лелеять вас, баловать... это было бы для меня наслаждением... это моя потребность; у меня очень много нежности в душе, мне нужно ласкать кого-нибудь, я без этого не могу. Ну, подойдите же ко мне, мой птенчик!
Н Е Г И Н А (встаёт). Вы с ума сошли!
Д У Л Е Б О В. Грубо, мой друг, грубо!
Н Е Г И Н А. Да с чего вы вздумали? Помилуйте! Я вам никакого повода не подавала... Как вы осмелились выговорить?
Д У Л Е Б О В. Потише, потише, мой дружочек!
Эскиз костюма Негиной к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1938 г. Художник С. В. Товбин. Из фондов Александринского театра.
Н Е Г И Н А. Это что ж такое! Приехать в чужой дом, и ни с того ни с сего, затеять глупый, обидный разговор.
Д У Л Е Б О В. Потише, потише, пожалуйста! Вы ещё очень молоды, чтобы так разговаривать.
Н Е Г И Н А. Вот это мило! «Вы ещё молоды»! Значит, молодых можно обижать сколько угодно, и они должны молчать.
Д У Л Е Б О В. Да какая тут обида? В чем обида? Дело самое обыкновенное. Вы не знаете ни жизни, ни порядочного общества и осмеливаетесь осуждать почтенного человека! Что вы, в самом деле! Вы меня обижаете!
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» Костромского драматического театра им. А. Н. Островского. 1970 г. Художник В. А. Мушников. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Н Е Г И Н А (в слезах). Ах, боже мой! Нет, это выше сил...
Д У Л Е Б О В. На вёе есть приличная форма, сударыня! В вас совсем нет благовоспитанности; не нравится вам мое предложение, вы должны были все-таки поблагодарить меня и высказать ваше нежелание учтиво или как-нибудь на шутку свести.
Н Е Г И Н А. Ах, оставьте меня, пожалуйста! Не нужно мне ваших нравоучений. Я сама знаю, что мне делать, сама знаю, что хорошо, что дурно. Ах, боже мой!.. Да не желаю я вас слушать.
Д У Л Е Б О В. Да что же вы кричите?
Н Е Г И Н А. Отчего ж мне не кричать? Я у себя дома, кого ж мне бояться?
Д У Л Е Б О В. Прекрасно! Только вы помните, моя радость, что я обиды не забываю.
Эскиз декорации к спектаклю «Таланты и поклонники» IV Колхозного театра Московской области (Михайлов). 1938 г. Художник Р. В. Распопов. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Н Е Г И Н А. Ну, хорошо, хорошо, буду помнить,
Д У Л Е Б О В. Извините, я думал, что вы девица благовоспитанная; я никак не мог ожидать, что вы от всякой малости расплачетесь и расчувствуетесь, как кухарка.
Н Е Г И Н А. Да ну, хорошо; ну я кухарка, только я желаю быть честной.
Домна Пантелевна показывается из дверей.
Д У Л Е Б О В. И поздравляю вас! Только честности одной мало, надо быть и поумнее, и поосторожнее, чтобы потом не плакать. Билета мне не присылайте, я не поеду на ваш бенефис, мне некогда; а если вздумаю, так пошлю взять в кассе. (Уходит.)
Входит Домна Пантелевна.
Негина и Домна Пантелевна.
Н Е Г И Н А. Да пускай его сердится!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Что ты! Опомнись! Перед бенефистом-то? Да в уме ли ты?
Н Е Г И Н А. Да ведь невозможно! Что он говорит! Кабы вы послушали!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. А тебе что! Пускай говорит. От его слов тебя не убудет.
Н Е Г И Н А. Да ведь вы не знаете, что он говорил; что ж вы мешаетесь не в свое дело?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Очень я знаю, оченно прекрасно все это знаю, что мужчины говорят.
Н Е Г И Н А. И можно это слушать равнодушно?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. А что ж такое! Городи, сколько хочешь. Пусть его мелет в свое удовольствие, а ты знай посмеивайся!
Н Е Г И Н А. Ах, не учите! Оставьте, пожалуйста! Я знаю, как вести себя.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Уж и видно, что знаешь: перед самым бенефистом побранилась ты с таким человеком!
Н Е Г И Н А. Маменька, да разве вы не видите, что я расстроена? Я дрожу вся, а вы ко мне пристаете.
Эскиз костюма Домны Пантелеевны к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Г. Мичурина. Из фондов Александринского театра.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Нет, ты погоди! Ты выслушай от матери резон! Как же это перед бенефистом браниться, ежели которые люди тебе нужные?.. Не могла ты подождать-то? Ну, после бенефиста бранись сколько хочешь, я тебе ни слова не скажу. Потому нельзя тоже им и волю давать; ограничить следует. Ах, мол, ты пугало огородное!..
Н Е Г И Н А. Маменька, да довольно уж...
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Нет, постой! А перед бенефистом ты должна была учтиво...
Н Е Г И Н А. Да я и не бранилась, я только обиделась и сказала, чтоб он оставил меня в покое.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Вот и глупа, вот и глупа! Ты бы, как можно, старалась учтивее. «Мол, ваше сиятельство, мы завсегда вами оченно довольны и завсегда вами благодарны; только подлостев таких мы слушать не желаем. Мы, мол, совсем напротив того, как вы об нас понимаете». Вот как надо сказать! Потому честно, благородно и учтиво.
Н Е Г И Н А. Что сделано, то сделано; нечего теперь об этом толковать!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Я вот и не ученая, да знаю, как с людьми разговаривать; а тебя еще учитель учит...
Н Е Г И Н А. Что вы еще об учителе?.. Ведь не понимаете вы этого ничего, так нечего вам и мешаться не в свое дело.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да чего понимать-то? Обнаковенно студент... Эка важность какая, скажите пожалуйста! Не барон какой-нибудь!.. Видали мы этого звания-то довольно. Только на разговоре их и взять... Голь на голи да голью погоняет. Только один форс, а сертучишка нет порядочного.
Н Е Г И Н А. Что он вам сделал... ну, за что вы? За что вы и меня-то мучаете?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ну, да как же, эка особа! И говорить про него не смей! Нет, матушка, никто мне не запретит, захочу вот, так и обругаю, в глаза обругаю. Самые что ни есть обидные слова подберу, да так-таки прямо ему и отпечатаю... Вот ты и знай, как с матерью спорить, как с матерью разговаривать.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Вот ещё: «Уйдите»! Да уходи сама, коли тебе со мной тесно.
Н Е Г И Н А. Вон кто-то подъехал, кажется... Уйдите, маменька! Кому интересно наши с вами умные разговоры слушать!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Так вот не уйду же. Ишь ты... Сама разобидит мать как нельзя хуже, да еще разные претензии представляет... «Умные разговоры». Не глупее я тебя с студентом-то с твоим, с лохматым.
Н Е Г И Н А (взглянув в окно). Великатов! В первый раз к нам... а у нас тут...
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Не беспокойтесь, сударыня, мамзель Негина, знаменитая актриса, обращение не хуже вас знаем... Только я тебе это припомню.
Н Е Г И Н А. Смельская с ним.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да-с, вот люди умеют же...
Н Е Г И Н А. Какие лошади, какие лошади!
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Смельская-то катается, а мы пешечком ходим.
Входят Смельская и Великатов.
Эскиз костюма Негиной к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Г. Мичурина. Из фондов Александринского театра.
Негина, Домна Пантелевна, Смельская и Великатов.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Пожалуйте, пожалуйте, Нина Васильевна!
С М Е Л Ь С К А Я. Здравствуйте, Домна Пантелевна! Гостя к вам привезла, Ивана Семёныча Великатова.
Великатов кланяется.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах, очень приятно познакомиться. Давно я вас знаю, в театре часто видала, а познакомиться не приводилось.
С М Е Л Ь С К А Я. Здравствуй, Саша! Я сбиралась к тебе, уж и шляпу надела, а Иван Семёныч и заехал; ну, и увязался со мной. Ты не сердишься? Она ведь у нас затворница.
В Е Л И К А Т О В. Не смел, Александра Николавна; я человек робкий.
С М Е Л Ь С К А Я. Да, уж робкий — похоже!
Н Е Г И Н А. Скажите лучше, гордый.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Вот уж это ты напрасно; Иван Семёныч человек обходительный со всеми, я сама это видала. Гордости этой в них совсем нет.
В Е Л И К А Т О В. Совсем нет, Домна Пантелевна.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Я люблю правду говорить.
В Е Л И К А Т О В. Я тоже, Домна Пантелевна.
Н Е Г И Н А. Садитесь, Иван Семёныч.
В Е Л И К А Т О В. Не беспокойтесь, сделайте одолжение! У вас, вероятно, какие-нибудь дела есть; вы на нас не обращайте внимания. Я с Домной Пантелевной побеседую. (Садится у стола.)
Негина и Смельская говорят шёпотом.
Н Е Г И Н А (Смельской). Вот что, Нина...
С М Е Л Ь С К А Я. Неужели?
Н Е Г И Н А. Да. Не знаю, что и делать.
Эскиз костюма Великатова к спектаклю «Таланты и поклонники» МХАТа. 1933 г. Художник Н. П. Крымов. Из фондов Музея МХАТ.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да что вы, в самом деле, шепчетесь? Нешто это учтиво?
В Е Л И К А Т О В. Не мешайте им! У всякого свои дела.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Какие дела! Всё пустяки. Ведь я знаю, про что говорят. О тряпках. Вот у них дела-то какие!
В Е Л И К А Т О В. Для нас с вами тряпки — пустяки, а для них — важное дело.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Платьишка нет к бенефисту, да и денег-то.
В Е Л И К А Т О В. Ну, вот видите! А вы говорите, что пустяки. (Взглянув в окно.) Курочки-то это ваши?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Которые?
В Е Л И К А Т О В. А вот кохинхинские*.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Нет, где уж нам кохетинских разводить! Были две гилянки* да две шпанки*, а петух русский; орел, а не петух — да всех разворовали.
В Е Л И К А Т О В. А вы любите курочек-то, Домна Пантелевна?
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. До страсти, батюшка, всякую птицу люблю.
Входит Мелузов.
Эскиз костюма Смельской к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Г. Мичурина. Из фондов Александринского театра.
Негина, Смельская, Домна Пантелевна, Великатов и Мелузов.
Н Е Г И Н А (Великатову). Позвольте вас познакомить! Пётр Егорыч Мелузов. Иван Семёныч Великатов.
С М Е Л Ь С К А Я. Ах, знаете ли, Иван Семёныч, ведь Пётр Егорыч — студент; он жених Сашин.
В Е Л И К А Т О В (подавая руку). Очень приятно с вами познакомиться.
М Е Л У З О В. Что же тут приятного для вас? Ведь это фраза. Ну, познакомились, так и будем знакомы. Вот и всё.
В Е Л И К А Т О В (почтительно). Совершенно справедливо; очень много говорится пустых фраз, я с вами согласен; но то, что я сказал, извините, не фраза. Мне приятно, что артистки выходят замуж за порядочных людей.
М Е Л У З О В. Да, коли так... благодарю вас! (Подходит и горячо жмёт руку Великатову.)
Н Е Г И Н А. Пойдем, Нина, я тебе покажу платье! Посмотри, можно ли из него сделать что-нибудь! (Великатову.) Извините, что мы вас оставляем! Но я знаю, что вам не будет скучно: вы будете разговаривать с образованным человеком, это не то, что с нами. Маменька, пойдемте! Отоприте шкаф!
Уходят Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
Великатов и Мелузов.
В Е Л И К А Т О В (заметив на столе книги). Книжки и тетрадки.
М Е Л У З О В. Да, учимся понемножку.
В Е Л И К А Т О В. И успехи есть?
М Е Л У З О В. Некоторые, так сказать, относительные.
В Е Л И К А Т О В. И того довольно. Времени у Александры Николавны мало: чуть не каждый день новая пьеса, надо и рольку подготовить, и о костюме подумать. Не знаю, как вы полагаете, а мне кажется, что это довольно затруднительно: учить и роли и грамматику вместе.
В Е Л И К А Т О В. По крайней мере, есть стремление, есть охота, и то уж великое дело. Честь вам и слава.
М Е Л У З О В. Да за что же слава-то, например?
В Е Л И К А Т О В. За благородные намерения. Кому же в голову придет актрису грамматике учить!
М Е Л У З О В. Да вы смеётесь, может быть?
В Е Л И К А Т О В. Нисколько, помилуйте; я никогда себе не позволю. Я очень люблю молодых людей.
М Е Л У З О В. Уж будто?
В Е Л И К А Т О В. Очень люблю их слушать... это освежает душу. Такие благородные, высокие замыслы... даже завидно.
М Е Л У З О В. Чему же тут завидовать? Кто ж вам мешает иметь благородные, высокие замыслы?
В Е Л И К А Т О В. Нет, где же нам, помилуйте! Нас проза жизни одолела. И рад бы в рай, да грехи не пускают.
М Е Л У З О В. Какие же грехи за вами водятся?
Эскиз костюма Великатова к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1980 г. Художник М. Ф. Китаев. Из фондов ГМИ СПб.
В Е Л И К А Т О В. Тяжкие. Практические соображения, материальные расчеты — вот наши грехи. Постоянно вращаешься в сфере возможного, достижимого; ну, душа-то и мельчает, уж высоких, благородных замыслов и не приходит в голову.
М Е Л У З О В. Да что вы называете благородными замыслами?
В Е Л И К А Т О В. А такие замыслы, в которых очень много благородства и очень мало шансов на успех.
Входят Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
Великатов, Мелузов, Негина, Смельская и Домна Пантелевна.
Н Е Г И Н А. Я и сама вижу. Новое делать — будет очень дорого.
С М Е Л Ь С К А Я. Да как же быть-то! Ведь нельзя же... Поедемте, Иван Семёныч!
В Е Л И К А Т О В. К вашим услугам. (Подает руку Негиной.) Честь имею кланяться!
Н Е Г И Н А. Какие у вас лошади! Вот бы прокатиться как-нибудь.
В Е Л И К А Т О В. Когда вам угодно, прикажите только. (Подаёт руку Мелузову, потом Домне Пантелевне.) Домна Пантелевна, моё почтение! А как вы на мою тётеньку похожи.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да ужли?
В Е Л И К А Т О В. Ведь это удивительно... такое сходство... чуть не назвал вас тётенькой.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Да зовите, за чём дело стало!
С М Е Л Ь С К А Я. Ну, едемте! Прощай, Саша! Прощайте! (Кланяется всем.)
В Е Л И К А Т О В (Домне Пантелевне). До свидания, тётенька!
Уходят Смельская и Великатов. Домна Пантелевна провожает их до двери.
Д О М Н А П А Н Т Е Л Е В Н А. Ах, прокурат*! (Негиной.) А ты говоришь, он гордый! Ничего не гордый. Уж на что ещё обходительнее. (Уходит.)
Эскиз костюма Смельской к спектаклю «Таланты и поклонники» Государственного театра им. Янки Купалы (Минск). 1950 г. Художник И. М. Ушаков. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Негина и Мелузов.
Мелузов обнимает ее.
Ах, медвежьи объятья!.. До смерти не люблю. Нет, Петя, оставь меня!
М Е Л У З О В. Саша, да ведь я от тебя ещё ни одной ласки не видал. Хороши жених с невестой!
Н Е Г И Н А. После, Петя, после. Дай мне немного успокоиться! Мне теперь не до того.
М Е Л У З О В. А коли не до того, так давай учиться!
Н Е Г И Н А. Какое ученье! У меня бенефис из головы нейдет; платья нет, вот моя беда.
М Е Л У З О В. Не о платье же мы будем говорить, это не мой предмет; по этой части я в преподаватели не гожусь.
Н Е Г И Н А. Ох, мне теперь не преподавание нужно, а деньги.
М Е Л У З О В. Ну, и по этой части я тоже швах. Вот получу место, запрягусь; тогда будем жить безбедно. Ну, что ж мы будем делать? А вот что, Саша: давай примемся за исповедь!
Н Е Г И Н А. Ах, мне всегда это как-то неловко!
М Е Л У З О В. Ты меня стыдишься?
Н Е Г И Н А. Нет, а как-то вот тяжело... неприятно.
Эскиз костюма Мелузова к спектаклю «Таланты и поклонники» Государственного театра им. Янки Купалы (Минск). 1950 г. Художник И. М. Ушаков. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
М Е Л У З О В. Надо побороть в себе это неприятное чувство. Ведь ты меня просила учить тебя жить; ну, как же я стану тебя учить, не лекции же читать? А вот ты мне говоришь, что ты чувствовала, говорила и делала; а я тебе говорю, как надо чувствовать, говорить и поступать. Так ты постепенно и улучшаешься и со временем будешь...
Н Е Г И Н А. Что буду, милый мой?
М Е Л У З О В. Будешь совсем хорошей женщиной, такой, какой надо, как это нынче требуется от вашего брата.
Н Е Г И Н А. Да, я тебе благодарна. Я уж и так много лучше стала, я сама это чувствую... А все тебе обязана, голубчик... Ну, изволь.
М Е Л У З О В (садится у стола). Садись со мной рядом!
Н Е Г И Н А (садится подле, Мелузов обнимает её одной рукой). Ну, вот слушай! Нынче утром заезжал ко мне князь Дулебов. Говорил, что у меня квартира нехороша, что так жить неприлично; ну, я немножко обиделась, сказала, что коли моя квартира ему не нравится, так никто его не принуждает бывать здесь.
Н Е Г И Н А. Далее, предложил мне переехать на другую квартиру, хорошую.
М Е Л У З О В. Зачем это ему?
Н Е Г И Н А. А затем, что у него очень много нежности в душе и что ему, видишь ты, ласкать некого.
М Е Л У З О В (хохочет). Вот силлогизм* неожиданный! Так как мне ласкать некого, а ласкать нужно, то эта квартира не хороша, и вы должны переехать на новую квартиру. (Хохочет.) Ай да князь! Одолжил.
Н Е Г И Н А. Ты вот смеешься, тебе весело, а я расплакалась.
М Е Л У З О В. Так и надо: мне смеяться, а тебе плакать.
Н Е Г И Н А. Да почему же это?
М Е Л У З О В. Да ты подумай! Если бы от таких разговоров тебе очень весело было, а я бы заплакал, хорошо ли бы это было?
Н Е Г И Н А (подумав). Да, уж это было бы очень нехорошо. Ах ты, головка! (Гладит его по голове.) Скажи мне, Петя, отчего ты такой умный?
М Е Л У З О В. Умный или нет, еще это вопрос; но что я умней многих вас, в этом нет сомнения. И умней оттого, что я больше думаю, чем говорю; а вы больше говорите, чем думаете.
Эскиз костюма Негиной к спектаклю «Таланты и поклонники» Костромского драматического театра им. А. Н. Островского. 1970 г. Художник В. А. Мушников. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».
Н Е Г И Н А. Ну, теперь уж я тебе скажу самую сокровенную вещь... Только ты, пожалуйста, не сердись! Это уж наш порок женский. Я сегодня позавидовала.
М Е Л У З О В. Кому ты можешь завидовать, милая? В чём?
Н Е Г И Н А. Да только ты не сердись! Смельской... что она так весело живёт, катается на таких лошадях. Дурно, знаю, что дурно.
М Е Л У З О В. Зависть да ревность — опасные чувства; мужчины это знают хорошо и пользуются вашей слабостью. Из зависти да из ревности женщина много дурного способна натворить.
Н Е Г И Н А. Знаю, знаю, видала примеры. Мне так это на минуту в голову пришло, я потом одумалась.
М Е Л У З О В. Надо уж что-нибудь одно, Саша. Мы с тобой хотим честную, трудовую жизнь вести, так об лошадях ли нам думать!
Н Е Г И Н А. Да, конечно! Ведь и в трудовой жизни есть свои удовольствия, Петя? Ведь бывают?
М Е Л У З О В. Ещё бы!
Н Е Г И Н А. Ты у нас пообедай! После обеда я тебе роль почитаю, так и проведем целый день вместе. Будем привыкать к тихой семейной жизни.
М Е Л У З О В. Бесподобно!
Н Е Г И Н А (прислушиваясь). Это что такое? Подъехал кто-то.
Входит Смельская с двумя свёртками в руках.
Негина, Мелузов и Смельская.
С М Е Л Ь С К А Я. Вот, Саша, на! (Подаёт один сверток.) Это Иван Семёныч купил нам по платью. Это тебе, а это мне.
Развертывают и смотрят оба куска*.
М Е Л У З О В. Да какое же он имеет право делать подарки Александре Николавне?
С М Е Л Ь С К А Я. Ах, оставьте, пожалуйста, ваши рассуждения! Ваша философия теперь не к месту. Это совсем не подарок, это он ей за билет в бенефис.
М Е Л У З О В. А вам за что?
Н Е Г И Н А. Именно то, что мне нужно, Нина. Ах, как мило!
С М Е Л Ь С К А Я. Ведь я выбирала; уж я знаю, что тебе требуется. Ну, едем, Саша, едем скорей!
Н Е Г И Н А. Куда?
С М Е Л Ь С К А Я. Кататься, я на лошадях Ивана Семёныча, а потом обедать в вокзал*. Он звал всю труппу, хочет проститься со всеми; он скоро уезжает.
Н Е Г И Н А (задумчиво). Право, не знаю.
С М Е Л Ь С К А Я. Да что ты, помилуй! Об чем тут думать! Разве отказаться можно? Должна же ты поблагодарить его.
М Е Л У З О В. Весьма любопытно, как вы поступите в этом случае?
Н Е Г И Н А. Знаете что, Пётр Егорыч? Я думаю, что мне надо ехать, а то неучтиво. Можно вооружить против себя всю публику: князь уж сердится, да и Великатов может обидеться.
М Е Л У З О В. А когда же мы будем к тихой семейной жизни привыкать?
С М Е Л Ь С К А Я. Это уж после бенефиса, Пётр Егорыч. Время ли теперь о семейной жизни думать. Это смешно даже. Еще семейная-то жизнь успеет надоесть; а теперь нужно пользоваться случаем.
Н Е Г И Н А (решительно). Нет, Пётр Егорыч, я поеду. В самом деле, отказываться нехорошо.
М Е Л У З О В. Как вам угодно; это ваше дело.
Эскиз костюма Смельской к спектаклю «Таланты и поклонники» Ленинградского театр драмы им. А. С. Пушкина. 1938 г. Художник С. В. Товбин. Из фондов Александринского театра.
Н Е Г И Н А. Тут не в том дело, угодно ли мне; может быть, мне и неугодно; а необходимо ехать; конечно, необходимо, и рассуждать нечего.
М Е Л У З О В. Так поезжайте!
С М Е Л Ь С К А Я. Сбирайся, сбирайся!
Н Е Г И Н А. Я сейчас. (Уходит за перегородку со свертком.)
С М Е Л Ь С К А Я. Вы не ревновать ли вздумали? Так успокойтесь, он через день уезжает, да и я не уступлю его Саше.
М Е Л У З О В. «Не уступлю». Вы меня извините, я таких отношений между мужчинами и женщинами не понимаю.
С М Е Л Ь С К А Я. Да где же ещё вам понимать! Ведь вы жизни совсем не знаете. А вот поживите между нами, так научитесь всё понимать.
Входит Негина одетая.
Ну, идём! Прощайте! (Уходит.)
Н Е Г И Н А. Петя, ты приходи вечером; мы будем учиться; я буду умница; я буду тебя слушаться всегда во всем, а теперь прости меня! Ну, прости, милый! (Целует его и убегает.)
М Е Л У З О В (нахлобучивает шляпу). Гм! (Подумав.) Зашагаем ко дворам!* Ничего не поделаешь!
