А. Н. Островский

СВОИ ЛЮДИ — СОЧТЕМСЯ

комедия в 4 действиях

Действие второе

Контора в доме Большова. Прямо дверь, на левой стороне лестница наверх.

Явление первое

Т И Ш К А (со щёткой на авансцене). Эх, житьё, житьё! Вот чем свет тут ты полы мети! А моё ли дело полы мести! У нас все не как у людей! У других-то хозяев коли уж мальчишка, так и живет в мальчиках* — стало быть при лавке присутствует. А у нас то туда, то сюда, целый день шаркай по мостовой как угорелый. Скоро руку набьешь, держи карман-то. У добрых-то людей для разгонки держат дворника, а у нас он с котятами на печке лежит либо с кухаркой проклажается, а на тебе спросится. У других все-таки вольготность есть; иным часом проштрафишься што либо ошто*, по малолетствию тебе спускается; а у нас — коли не тот, так другой, коли не сам, так сама задаст вытрепку; а то вот приказчик Лазарь, а то вот Фоминишна, а то вот… всякая шваль над тобой командует. Вот она жисть-то какая анафемская! А уж это чтобы урваться когда из дому, с приятелями в три листика*, али в пристенок* сразиться — и не думай лучше! Да уж и в голове-то, правда, не то! (Лезет на стул коленками и смотрит в зеркало.) Здравствуйте, Тихон Савостьяныч! Как вы поживаете? Все ли вы слава богу? А ну, Тишка, выкинь коленце. (Делает гримасу.) Вот оно что! (Другую.) Эвось оно как… (Хохочет.)

Явление второе

Тишка и Подхалюзин (крадется и хватает его за ворот).

П О Д Х А Л Ю З И Н. А это ты, чертёнок, что делаешь?


Т И Ш К А. Что? известно что! Пыль стирал.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Языком-то стирал! Что ты за пыль на зеркале нашел! Покажу я тебе пыль! Ишь, ломается! А вот я тебе заклею подзатыльника, так ты и будешь знать.


Т И Ш К А. Будешь знать! Да было бы ещё за что?


П О Д Х А Л Ю З И Н. А за то, что за что! Поговоришь, так и увидишь, за что! Вот пикни ещё!


Т И Ш К А. Да, пикни ещё! Я ведь и хозяину скажу, не что возьмёшь!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Хозяину скажу!.. Что мне твой хозяин… Я, коли на то пошло… хозяин мне твой!.. На то ты и мальчишка, чтоб тебя учить, а ты думал что! Вас, пострелят, не бить, так и добра не видать. Прахтика-то эта известная. Я, брат, и сам огни, и воды, и медные трубы прошел.


Т И Ш К А. Знаем, что прошёл.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Цьщ, дьяволёнок! (Замахивается.)


Т И Ш К А. Накось, попробуй! Нешто не скажу, ей-богу, скажу!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Да что ты скажешь-то, чёртова перечница!


Т И Ш К А. Что скажу? А то, что лаешься!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Важное кушанье! Ишь ты, барин какой! Подитко-сь! Был Сысой Псоич?


Т И Ш К А. Известно, был.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Да ты, чертёнок, говори толком! Зайти, что ль, хотел?


Т И Ш К А. Зайти хотел!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Ну, так ты сбегай на досуге.


Т И Ш К А. Рябиновки, что ли?

Эскиз костюма Тишки к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Ирбитского драматического театра им. А. Н. Островского. 2020 г. Художник В. А. Моор. Из фондов Ирбитского музея изобразительных искусств.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да, рябиновки. Надо Сысоя Псоича, попотчевать. (Дает деньги.) Купи полштофа*, а сдачу возьми уж себе на пряники. Только ты, смотри, проворней, чтобы не хватились!


Т И Ш К А. Стриженая девка косы не заплетёт. Так начну порхать — живым манером.


Тишка уходит.

Явление третье

П О Д Х А Л Ю З И Н. (один). Вот беда-то! Вот она где беда-то пришла на нас! Что теперь делать-то? Ну, плохо дело! Не миновать теперь несостоятельным объявиться! Ну, положим, хозяину что-нибудь и останется, а я-то при чём буду? Мне-то куда деться? В проходном ряду пылью торговать! Служил, служил лет двадцать, а там ступай мостовую грани. Как теперь это дело рассудить надо? Товаром, что ли? Вот векселя велел продать (вынимает и считает), тут, должно быть, попользоваться будет можно. (Ходит по комнате.) Говорят, надо совесть знать! Да, известное дело, надо совесть знать, да в каком это смысле понимать нужно? Против хорошего человека у всякого есть совесть; а коли он сам других обманывает, так какая же тут совесть! Самсон Силыч купец богатейший, и теперича все это дело, можно сказать, так, для препровождения времени затеял. А я человек бедный! Если и попользуюсь в этом деле чем-нибудь лишним, так и греха нет никакого; потому он сам несправедливо поступает, против закона идет. А мне что его жалеть? Вышла линия, ну и не плошай: он свою политику ведёт, а ты свою статью гони. Еще то ли бы я с ним сделал, да не приходится. Хм! Ведь залезет эдакая фантазия в голову человеку! Конечно, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, и, можно сказать, каких в свете нет, а ведь этот жених её теперича не возьмёт, скажет, денег дай! А денег где взять? И уж не быть ей теперь за благородным, потому денег нет. Рано ли, поздно ли, а придется за купца отдавать! (Ходит молча.) А понабравши деньжонок, да поклониться Самсону Силычу: дескать я, Самсон Силыч, в таких летах, что должен подумать о продолжении потомства, и я, мол, Самсон Силыч, для вашего спокойствия пота-крови не жалел. Конечно, мол, Алимпияда Самсоновна барышня образованная, да ведь и я, Самсон Силыч, не лыком шит, сами изволите видеть, имею капиталец и могу кругом себя ограничить на этот предмет. Отчего не отдать за меня? Чем я не человек? Ни в чём не замечен, к старшим почтителен! Да при всем том, как заложили мне Самсон Силыч дом и лавки, так и закладной-то можно пугнуть. А знамши-то характер Самсона Силыча, каков он есть, — это и очень может случиться. У них такое заведение: коли им что попало в голову, уж ничем не выбьешь оттедова. Всё равно как в четвертом году захотели бороду обрить: сколько ни просили Аграфена Кондратьевна, сколько ни плакали, — нет, говорит, после опять отпущу, а теперь поставлю на своем, взяли да и обрили. Так вот и это дело: потрафь я по них, или так взойди им в голову — завтра же под венец, и баста, и разговаривать не смей. Да от эдакого удовольствия с Ивана Великого* спрыгнуть можно!

Эскиз декорации «Контора» в спектакле «Свои люди — сочтемся» Кемеровского областного театра драмы им. А. В. Луначарского. 1964 г. Художник Н. А. Касаткина. Из фондов ГЦТМ им. А.А.Бахрушина.

Явление четвёртое

Подхалюзин и Тишка

Т И Ш К А (входит со штофом). Вот он я пришёл!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Послушай, Тишка, Устинья Наумовна здесь?


Т И Ш К А. Там наверху. Да и стракулист* идет.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Так ты поставь водку-то на стол и закусочки достань.



Тишка ставит водку и достает закуски, потом уходит.

Явление пятое

Подхалюзин и Рисположенский

П О Д Х А Л Ю З И Н. А, наше вам-с!


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. К вам, батюшка Лазарь Елизарыч, к вам! Право. Думаю, мол, мало ли что, может, что и нужно. Это водочка у вас? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. Что-то руки стали трястись по утрам, особенно вот правая; как писать что, Лазарь Елизарыч, так все левой придерживаю. Ей-богу! А выпьешь водочки, словно лучше. (Пьёт.)


П О Д Х А Л Ю З И Н. Отчего же это у вас руки трясутся?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й (садится к столу). От заботы, Лазарь Елизарыч, от заботы, батюшка.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Так-с! А я так полагаю от того, что больно народ грабите. За неправду Бог наказывает.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Эх, хе, хе… Лазарь Елизарыч! Где нам грабить! Делишки наши маленькие Мы, как птицы небесные, по зёрнышку клюём.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Вы, стало быть, больше по мелочам?

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Будешь и по мелочам, коли взять-то негде. Ну ещё не то, кабы один, а то ведь у меня жена да четверо ребятишек. Все есть просят, голубчики. Тот говорит — тятенька, дай, другой говорит — тятенька, дай. Одного вот в гимназию определил: мундирчик* надобно, то, другое! А домишко-то эвоно где!.. Что сапогов одних истреплешь, ходимши к Воскресенским воротам* с Бутырок-то*.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Это точно-с.

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. А зачем ходишь-то: кому просьбишку изобразишь*, кого в мещане припишешь*. Иной день и полтины серебром домой не принесешь. Ей-богу, не лгу. Чем тут жить? Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью. (Пьёт.) А я думаю: забегу, мол, я к Лазарь Елизарычу, не даст ли он мне деньжонок что-нибудь.

П О Д Х А Л Ю З И Н. А за какие же это провинности-с?

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Как за какие провинности! Вот уж грех, Лазарь Елизарыч! Нешто я вам не служу? По гроб слуга, что хотите заставьте. А закладную-то вам выхлопотал.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Ведь уж вам заплачено! И толковать-то вам об одном и том же не приходится!

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Это точно, Лазарь Елизарыч, заплачено. Это точно! Эх, Лазарь Елизарыч, бедность-то меня одолела.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Бедность одолела! Это бывает-с. (Подходит и садится к столу.) А у нас вот лишние есть-с: девать некуда. (Кладет бумажник на стол.)

Эскиз костюма Рисположенского к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Малого театра (Москва). 1929 г. Художник Д. Н. Кардовский. Из фондов Музея-заповедника им. А. Н. Островского «Щелыково».

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Что вы, Лазарь Елизарыч, неужто лишние? Небось, шутите?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Окромя всяких шуток-с.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. А коли лишние, так отчего же бедному человеку не помочь. Вам Бог пошлет за это.


П О Д Х А Л Ю З И Н. А много ли вам требуется?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Дайте три целковеньких*.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Что так мало-с?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Ну, дайте пять.


П О Д Х А Л Ю З И Н. А вы просите больше.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Ну, уж коли милость будет, дайте десять.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Десять-с! Так, задаром?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Как задаром! Заслужу, Лазарь Елизарыч, когда-нибудь сквитаемся.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Всё это буки-с*. Улита едет, да когда-то она будет. А мы теперь с вами вот какую материю заведем: много ли вам Самсон Силыч обещали за всю эту механику?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Стыдно сказать, Лазарь Елизарыч: тысячу рублей да старую шубу енотовую. Уж меньше меня никто не возьмет, ей-богу, вот хоть приценитесь подите.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Ну, так вот что, Сысой Псоич, я вам дам две тысячи-с… за этот же самый предмет-с.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Благодетель вы мой, Лазарь Елизарыч! С женой и с детьми в кабалу пойду.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Сто серебром теперь же-с, а остальные после, по окончании всего этого происшествия-с.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Ну вот, как за эдаких людей и богу не молить! Только какая-нибудь свинья необразованная может не чувствовать этого. Я вам в ножки поклонюсь, Лазарь Елизарыч!

Подхалюзин и Рисположенский. Художник П. М. Боклевский. Из фондов ГИМ.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Это уж на что же-с! Только, Сысой Псоич, уж хвостом не вертеть туда и сюда, а ходи в акурате, — попал на эту точку и вертись на этой линии. Понимаете-с?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Как не понимать! Что вы, Лазарь Елизарыч, маленький, что ли, я! Пора понимать!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Да что вы понимаете-то? Вот дела-то какие-с. Вы прежде выслушайте. Приезжаем мы с Самсоном Силычем в город, и эрестрик* этот привезли, как следует. Вот он пошел по кредиторам: тот не согласен, другой не согласен; да так ни один-таки и нейдёт на эту штуку. Вот она какая статья-то.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Что вы это говорите, Лазарь Елизарыч! А! Вот поди ж ты! Вот народ-то!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Как бы нам теперича с этим делом не опростоволоситься! Понимаете вы меня али нет?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. То есть насчёт несостоятельности, Лазарь Елизарыч?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Несостоятельность там сама по себе, а на счет моих-то делов.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Хе, хе, хе... то есть дом с лавками… эдак… дом-то… хе, хе, хе…


П О Д Х А Л Ю З И Н. Что-о-с?


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Нет-с, это я так, Лазарь Елизарыч, по глупости, как будто для шутки.


П О Д Х А Л Ю З И Н. То-то для шутки! А вы этим не шутите-с! Тут не то что дом, у меня теперь такая фантазия в голове об этом предмете, что надо с вами обширно потолковать-с! Пойдёмте ко мне-с. Тишка!

Явление шестое

Те же и Тишка

П О Д Х А Л Ю З И Н. Прибери тут все это! Ну, пойдемте, Сысой Псоич!

Тишка хочет убирать водку.


Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Постой, постой! Эх, братец, какой ты глупый! Видишь, что хотят пить, ты и подожди. Ты и подожди. Ты ещё мал, ну так ты будь учтив и снисходителен. Я, Лазарь Елизарыч, рюмочку выпью.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Пейте, да только поскореича, того гляди, сам приедет.

Р И С П О Л О Ж Е Н С К И Й. Сейчас, батюшка Лазарь Елизарыч, сейчас! (Пьет и закусывает.) Да уж мы лучше её с собой возьмём.


Уходят. Тишка прибирает кое-что; сверху сходят Устинья Наумовна и Фоминишна. Тишка уходит.



Ф О М И Н И Ш Н А. Уж пореши ты её нужду, Устинья Наумовна! Ишь ты, девка-то измаялась совсем, да ведь уж и время, матушка. Молодость-то не бездонный горшок, да и тот, говорят, опоражнивается. Я уж это по себе знаю. Я по тринадцатому году замуж шла, а ей вот через месяц девятнадцатый годок минет. Что томить-то её понапрасну. Другие в её пору давно уж детей повывели. То-то, мать моя, что ж её томить-то.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Сама всё это разумею, серебряная, да нешто за мной дело стало; у меня женихов-то, что кобелей борзых. Да ишь ты, разборчивы очень они с маменькой-то.

Рисположенский, Подхалюзин и Тишка. Художник П. М. Боклевский. Из фондов СПбГТБ.

Ф О М И Н И Ш Н А. Да что их разбирать-то! Ну, известное дело, чтоб были люди свежие, не плешивые, чтоб не пахло ничем, а там какого ни возьми — всё человек.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А (садясь). Присесть, серебряная. Измучилась я нынче день-то деньской, с раннего утра словно отымалка* какая мычуся. А ведь и проминовать* ничего нельзя, везде, стало быть, необходимый человек. Известное дело, серебряная, всякий человек — живая тварь; тому невеста понадобилась, той жениха хоть роди, да подай, а там где-нибудь и вовсе свадьба. А кто сочинит — всё я же. Отдувайся одна за всех Устинья Наумовна. А отчего отдувайся? Оттого, что так уж видно устроено, — от начала мира этакое колесо заведено. Точно, надо правду сказать, не обходят и нас за труды: кто на платье тебе материи, кто шаль с бахромой, кто тебе чепчик состряпает, а где и золотой*, где и побольше перевалится, — известно, что чего стоит, глядя по силе возможности.

Ф О М И Н И Ш Н А. Что говорить, матушка, что говорить!

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Садись, Фоминишна, — ноги-то старые, ломаные.

Ф О М И Н И Ш Н А. И, мать! некогда. Ведь какой грех-то: сам-то что-то из городу не едет, все под страхом ходим; того и гляди, пьяный приедет. А уж какой благой-то, господи! Зародится же ведь эдакой озорник!

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Известное дело: с богатым мужиком, что с чёртом, не скоро сообразишь.

Ф О М И Н И Ш Н А. Уж мы от него страсти-то видали. Вот на прошлой неделе, ночью, пьяный приехал: развоевался так, что на-поди. Страсти да и только: посуду колотит… «У! — говорит, — такие вы и эдакие, убью сразу!»

Фоминишна и Устинья Наумовна. Художник П. М. Боклевский. Из фондов СПбГТБ.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Необразование.

Ф О М И Н И Ш Н А. Уж и правда, матушка! А я побегу, родная, наверх-то — Аграфена-то Кондратьевна у меня там одна. Ты, как пойдёшь домой-то, так заверни ко мне, — я тебе окорочек завяжу. (Идет на лестницу.)


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Зайду, серебряная, зайду.



Подхалюзин входит.

Эскиз декорации «Лестница и контора» к спектаклю «Свои люди — сочтемся». Художник В. Н. Говоров. Из фондов Ивановского областного художественного музея.

Явление седьмое

Устинья Наумовна и Подхалюзин

П О Д Х А Л Ю З И Н. А! Устинья Наумовна! Сколько лет, сколько зим-с!


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Здравствуй, живая душа, каково попрыгиваешь?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Что нам делается-с. (Садится.)


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Мамзельку, коли хочешь, высватаю!


П О Д Х А Л Ю З И Н. Покорно благодарствуйте, нам пока не требуется.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Сам, серебряный, не хочешь, — приятелю удружу. У тебя ведь, чай, знакомых-то по городу, что собак.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да, есть-таки около того-с.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Ну, а коли есть, так и слава тебе господи! Чуть мало-мальски жених, холостой ли он, неженатый ли, вдовец ли какой, — прямо и тащи ко мне.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Так вы его и жените?

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Так я женю. Отчего ж не женить, и не взвидишь, как женю.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Это дело хорошее-с. А вот теперича я у вас спрошу, Устинья Наумовна, зачем это вы к нам больно часто повадились?

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. А тебе что за печаль! Зачем бы я ни ходила. Я ведь не краденая какая, не овца без имени. Ты что за спрос?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да так-с, не напрасно ли ходите-то?

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Как напрасно? С чего это ты, серебряный, выдумал! Посмотри-ко, какого жениха нашла. Благородный, крестьяне есть, и из себя молодец.

П О Д Х А Л Ю З И Н. За чем же дело стало-с?

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Ни за чем не стало! Хотел завтра приехать да обзнакомиться. А там обвертим, да и вся недолга.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Обвертите, попробуйте, — задаст он вам после копоти.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Что ты, здоров ли, яхонтовый?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Вот вы увидите!

Эскиз костюма Устиньи Наумовны к спектаклю «Свои люди — сочтемся». Художник В. Н. Говоров. Из фондов Ивановского областного художественного музея.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. До вечера не дожить; ты, алмазный, либо пьян, либо вовсе с ума свихнул.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Уж об этом-то вы не извольте беспокоиться, вы об себе-то подумайте, а мы знаем, что знаем.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да что ты знаешь-то?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Мало ли что знаем-с.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. А коли что знаешь, так и нам скажи; авось язык-то не отвалится.

П О Д Х А Л Ю З И Н. В том-то и сила, что сказать-то нельзя.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Отчего ж нельзя, меня, что ль, совестишься, бралиянтовый, ничего, говори, — нужды нет.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Тут не об совести дело. А вам скажи, вы, пожалуй, и разболтаете.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Анафема хочу быть, коли скажу — руку даю на отсечение.

П О Д Х А Л Ю З И Н. То-то же-с. Уговор лучше денег-с.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Известное дело. Ну, что же ты знаешь-то?

П О Д Х А Л Ю З И Н. А вот что-с, Устинья Наумовна: нельзя ли как этому вашему жениху отказать-с!

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да что ты, белены, что ль, объелся?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Ничего не объелись! А если вам угодно говорить по душе, по совести-с, так это вот какого рода дело-с: у меня есть один знакомый купец из русских, и они оченно влюблены в Алимпияду Самсоновну-с. Что, говорит, ни дать, только бы жениться; ничего, говорит, не пожалею.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Что ж ты мне прежде-то, алмазный, не сказал?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Сказать-то было нечего, по тому самому, что я и сам-то недавно узнал-с.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Уж теперь поздно, бралиянтовый!

П О Д Х А Л Ю З И Н. Уж какой жених-то, Устинья Наумовна! Да он вас с ног до головы золотом осыплет-с, из живых соболей шубу сошьет.

Эскиз костюма Подхалюзина к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Второго драматического театра Группы советских войск в Германии (Потсдам). 1951 г. Художник С. Я. Лагутин. Из фондов ГЦТМ им. А.А.Бахрушина.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да, голубчик, нельзя! Рада бы я радостью, да уж я слово дала.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Ну, как угодно-с! А за этого высватаете, так беды наживете, что после и не расхлебаете.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Ну, ты сам рассуди, с каким я рылом покажусь к Самсону-то Силычу? Наговорила им с три короба, что и богат-то, и красавец-то, и влюблен-то так, что и жить не может, а теперь что скажу? Ведь ты сам знаешь, каково у вас чадочко Самсон-то Силыч, ведь он, неровен час, и чепчик помнет.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Ничего не помнет-с.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да и девку-то раздразнила, на дню два раза присылает: что жених, да как жених?


П О Д Х А Л Ю З И Н. А вы, Устинья Наумовна, не бегайте от своего счастия-с. Хотите две тысячи рублей и шубу соболью, чтобы только свадьбу эту расстроить-с? А за сватовство у нас особый уговор будет-с. Я вам говорю-с, что жених такой, что вы сроду и не видывали, только вот одно-с: происхождения не благородного.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. А они-то разве благородные? То-то и беда, яхонтовый! Нынче заведение такое пошло, что всякая тебе лапотница в дворянство норовит. Вот хоть бы и Алимпияда-то Самсоновна, конечно, дай ей Бог доброго здоровья, жалует по-княжески, а происхождения-то небось хуже нашего. Отец-то, Самсон Силыч, голицами* торговал на Балчуге*; добрые люди Самсошкою звали, подзатыльниками кормили. Да и матушка-то Аграфена Кондратьевна чуть-чуть не панёвница* — из Преображенского* взята. А нажили капитал да в купцы вылезли, так и дочка в принцессы норовит. А все это денежки. Вот я, чем хуже её, а за её же хвостом наблюдай. Воспитанья-то тоже не бог знает какого: пишет-то, как слон брюхом ползает, по-французскому али на фортопьянах тоже сям, тям, да и нет ничего; ну а танец-то отколоть — я и сама пыли в нос пущу.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Ну вот видите ли — за купцом-то быть ей гораздо пристойное.

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да как же мне с женихом-то быть, серебряный? Я его-то уж больно уверила, что такая Алимпияда Самсоновна красавица, что настоящий тебе патрет*, и образованная, говорю, и по-французскому, и на разные манеры знает. Что ж я ему теперь-то скажу?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да вы и теперь то же ему скажите, что, мол, и красавица, и образованная, и на всякие манеры, только, мол, они деньгами порасстроились, так он сам откажется!

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. А что, ведь и правда, бралиянтовый! Да нет, постой! Как же! Ведь я ему сказывала, что у Самсона Силыча денег куры не клюют.

П О Д Х А Л Ю З И Н. То-то вот, прытки вы очень рассказывать-то. А почём вы знаете, сколько у Самсона Силыча денег-то, нешто вы считали?

У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Да уж это кого ни спроси, всякий знает, что Самсон Силыч купец богатейший.

Эскиз костюма Устиньи Наумовны к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Второго драматического театра Группы советских войск в Германии (Потсдам). 1951 г. Художник С. Я. Лагутин. Из фондов ГЦТМ им. А.А.Бахрушина.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да! Много вы знаете! А что после того будет, как высватаете значительного человека, а Самсон Силыч денег-то не даст? А он после всего этого вступится да скажет: я, дескать, не купец, что меня можно приданым обманывать! Да еще, как значительный-то человек, подаст жалобу в суд, потому что значительному человеку везде ход есть-с: мы-то с Самсон Силычем попались, да и вам-то не уйти. Ведь вы сами знаете — можно обмануть приданым нашего брата, с рук сойдет, а значительного человека обмани-ко поди, так после и не уйдешь.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Уж полно тебе пугать-то меня! Сбил с толку совсем.


П О Д Х А Л Ю З И Н. А вы вот возьмите задаточку сто серебра, да и по рукам-с.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Так ты, яхонтовый, говоришь, что две тысячи рублей да шубу соболью?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Точно так-с. Уж будьте покойны! А надемши-то шубу соболью, Устинья Наумовна, да по гулянью пройдётесь, — другой подумает, генеральша какая.


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. А что ты думаешь, да и в самом деле! Как надену соболью шубу-то, поприбодрюсь, да руки-то в боки, так ваша братья, бородастые, рты разинете. Разахаются так, что пожарной трубой* не зальёшь; жены-то с ревности вам все носы пооборвут.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Это точно-с!


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Давай задаток! Была не была!


П О Д Х А Л Ю З И Н. А вы, Устинья Наумовна, вольным духом, не робейте!


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Чего робеть-то? Только смотри: две тысячи рублей да соболью шубу.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Говорю вам, из живых сошьём. Уж что толковать!


У С Т И Н Ь Я   Н А У М О В Н А. Ну, прощай, изумрудный! Побегу теперь к жениху. Завтра увидимся, так я тебе всё отлепартую*.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Погодите! Куда бежать-то! Зайдите ко мне — водочки выпьем-с. Тишка! Тишка!



Входит Тишка.



Ты смотри, коли хозяин приедет, так ты в те поры прибеги за мной.


Уходят.

Эскиз декорации к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Ленинградского передвижного драматического театра. 1938 г. Художник И. С. Белицкий. Из фондов Музея-заповедника А. Н. Островского «Щелыково».

Явление восьмое

Т И Ш К А (садится к столу и вынимает из кармана деньги). Полтина серебром — это нынче Лазарь дал. Да намедни, как с колокольни упал, Аграфена Кондратьевна гривенник дали, да четвертак в орлянку* выиграл, да третёвось* хозяин забыл на прилавке целковый. Эвось, что денег-то! (Считает про себя.)



Голос Фоминишны за сценой: «Тишка, а Тишка! Долго ль мне кричать-то?»



Т И Ш К А. Что там еще у вас?


«Дома, что ли-ча, Лазарь?»


Был, да весь вышел!


«Да куда ж он делся-то, господи?»

А я почём знаю; нешто он у меня спрашивается! Вот кабы спрашивался, — я бы знал.

Фоминишна сходит с лестницы.


Да что там у вас?

Ф О М И Н И Ш Н А. Да ведь Самсон Силыч приехал, да никак хмельной.

Т И Ш К А. Фю! попались!

Ф О М И Н И Ш Н А. Беги, Тишка, за Лазарем, голубчик, беги скорей!


Тишка бежит.


А Г Р А Ф Е Н А    К О Н Д Р А Т Ь Е В Н А (показывается на лестнице). Что, Фоминишна, матушка, куда он идёт-то?

Ф О М И Н И Ш Н А. Да никак, матушка, сюда! Ох, запру я двери-то, ей-богу, запру; пускай его кверху идёт, а ты уж, голубушка, здесь посиди.


Стук в двери и голос Самсона Силыча: «Эй, отоприте, кто там?» Аграфена Кондратьевна скрывается.


Поди, батюшка, поди усни, Христос с тобой!

Б О Л Ь Ш О В (за дверями). Да что ты, старая карга, с ума, что ли, сошла?

Ф О М И Н И Ш Н А. Ах, голубчик ты мой! Ах, я мымра* слепая! А ведь покажись мне сдуру-то, что ты хмельной приехал. Уж извини меня, глуха стала на старости лет.

Самсон Силыч входит.


Эскиз костюма Аграфены Кондратьевны к спектаклю «Свои люди — сочтемся» Ирбитского драматического театра им. А. Н. Островского. 2020 г. Художник В. А. Моор. Из фондов Ирбитского музея изобразительных искусств.

Явление девятое

Фоминишна и Большов

Б О Л Ь Ш О В. Стряпчий* был?


Ф О М И Н И Ш Н А. А стряпали, батюшка, щи с солониной*, гусь жареный, драчена*.


Б О Л Ь Ш О В. Да ты белены, что ль, объелась, старая дура!


Ф О М И Н И Ш Н А. Нет, батюшка! Сама кухарке наказывала.


Б О Л Ь Ш О В. Пошла вон! (Садится.)



Фоминишна идёт в двери; Подхалюзин и Тишка входят.



Ф О М И Н И Ш Н А (возвращаясь). Ах, я дура, дура! Уж не взыщи на плохой памяти. Холодной-то поросёнок совсем из ума выскочил.

Эскиз декорации «Лестница» к спектаклю «Свои люди — сочтемся» ТЮЗа (Москва). 1932 г. Художник М. С. Варпех. Из фондов ГЦТМ им. А.А.Бахрушина.

Явление десятое

Подхалюзин, Большов и Тишка

Б О Л Ь Ш О В. Убирайся к свиньям!


Фоминишна уходит.


(К Тишке.) Что ты рот-то разинул! Аль тебе дела нет?


П О Д Х А Л Ю З И Н (Тишке). Говорили тебе, кажется!


Тишка уходит.

Б О Л Ь Ш О В. Стряпчий был?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Был-с!

Б О Л Ь Ш О В. Говорил ты с ним?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да что, Самсон Силыч, разве он чувствует? Известно, чернильная душа-с! Одно ладит — объявиться несостоятельным.

Б О Л Ь Ш О В. Что ж, объявиться, так объявиться — один конец.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Ах, Самсон Силыч, что это вы изволите говорить!

Б О Л Ь Ш О В. Что ж, деньги заплатить? Да с чего же ты это взял? Да я лучше всё огнём сожгу, а уж им ни копейки не дам. Перевози товар, продавай векселя, пусть тащут, воруют кто хочет, а уж я им не плательщик.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Помилуйте, Самсон Силыч, заведение было у нас такое превосходное, и теперь должно все в расстройство прийти.

Б О Л Ь Ш О В. А тебе что за дело? Не твое было. Ты старайся только — от меня забыт не будешь.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Не нуждаюсь я ни в чём после вашего благодеяния. И напрасно вы такой сюжет обо мне имеете. Я теперича готов всю душу отдать за вас, а не то чтобы какой фальш сделать. Вы подвигаетесь к старости, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня образованная и в таких годах; надобно и об ней заботливость приложить-с. А теперь такие обстоятельства: мало ли что может произойти из всего этого.

Б О Л Ь Ш О В. А что такое произойти может? Я один в ответе.

Большов и Подхалюзин. Художник П. М. Боклевский. Из фондов СПбГТБ.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Что об вас-то толковать! Вы, Самсон Силыч, отжили свой век, слава богу, пожили, а Алимпияда-то Самсоновна, известное дело, барышня, каких в свете нет. Я вам, Самсон Силыч, по совести говорю, то есть как это все по моим чувствам: если я теперича стараюсь для вас и все мои усердия, можно сказать, не жалея пота-крови, прилагаю — так это все больше потому самому, что жаль мне вашего семейства.


Б О Л Ь Ш О В. Полно, так ли?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Позвольто-с: ну, положим, что это все благополучно кончится-с, хорошо-с. Останется у вас чем пристроить Алимпияду Самсоновну. Ну, об этом и толковать нечего-с; были бы деньги, а женихи найдутся-с. Ну, а грех какой, сохрани господи! Как придерутся, да начнут по судам таскать, да на всё семейство эдакая мораль пойдёт, а ещё, пожалуй, и имение-то всё отнимут*: должны будут они-с голод и холод терпеть и без всякого призрения, как птенцы какие беззащитные. Да это сохрани господи! Это что ж будет тогда? (Плачет.)


Б О Л Ь Ш О В. Да об чем же ты плачешь-то?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Конечно, Самсон Силыч, я это к примеру говорю — в добрый час молвить, в худой промолчать, от слова не станется; а ведь враг-то силен — горами шатает.


Б О Л Ь Ш О В. Что ж делать-то, братец, уж, знать, такая воля Божия, против её не пойдёшь.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Это точно, Самсон Силыч! А всё-таки, по моему глупому рассуждению, пристроить бы до поры до времени Алимпияду Самсоновну за хорошего человека, так уж тогда будет она, по крайности, как за каменной стеной-с. Да главное, чтобы была душа у человека, так он будет чувствовать. А то вон, что сватался за Алимпияду Самсоновну, благородный-то, — и оглобли назад поворотил.

Б О Л Ь Ш О В. Как назад? Да с чего это ты выдумал?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Я, Самсон Силыч, не выдумал, — вы спросите Устинью Наумовну. Должно быть, что-нибудь прослышал, кто его знает.

Б О Л Ь Ш О В. А ну его! По моим делам теперь не такого нужно.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Вы, Самсон Силыч, возьмите в рассуждение: я посторонний человек, не родной, — а для вашего благополучия ни дня, ни ночи себе покою не знаю, да и сердце-то у меня все изныло; а за него отдают барышню, можно сказать, красоту неописанную; да и денег ещё дают-с, а он ломается да важничает, — ну есть ли в нём душа после всего этого?

Б О Л Ь Ш О В. Ну, а не хочет, так и не надо, не заплачем!

П О Д Х А Л Ю З И Н. Нет, вы, Самсон Силыч, рассудите об этом: есть ли душа у человека? Я вот посторонний совсем, да не могу же без слез видеть всего этого. Поймите вы это, Самсон Силыч! Другой бы и внимания не взял так убиваться из-за чужого дела-с; а ведь меня теперь вы хоть гоните, хоть бейте, а я уж вас не оставлю; потому не могу — сердце у меня не такое.

Б О Л Ь Ш О В. Да как же тебе оставить-то меня: только ведь и надежды-то теперь, что ты. Сам я стар, дела подошли тесные. Погоди: может, ещё такое дело сделаем, что ты и не ожидаешь.



Липочка. Художник П. М. Боклевский. Из фондов ГИМ.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да не могу же я этого сделать, Самсон Силыч. Поймите вы из этого: не такой я совсем человек! Другому, Самсон Силыч, конечно, это всё равно-с, ему хоть трава не расти, а уж я не могу-с, сами изволите видеть-с, хлопочу я али нет-с. Как чёрт какой, убиваюсь я теперича из-за вашего дела-с, потому что не такой я человек-с. Жалеючи вас это делается, и не столько вас, сколько семейство ваше. Сами изволите знать, Аграфена Кондратьевна дама изнеженная, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет-с…


Б О Л Ь Ш О В. Неужто и в свете нет? Уж ты, брат, не того ли?..


П О Д Х А Л Ю З И Н. Чего-с?.. Нет, я ничего-с!..


Б О Л Ь Ш О В. То-то, брат, ты уж лучше откровенно говори. Влюблён ты, что ли, в Алимпияду Самсоновну?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Вы, Самсон Силыч, может, шутить изволите.


Б О Л Ь Ш О В. Что за шутка! Я тебя без шуток спрашиваю.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Помилуйте, Самсон Силыч, смею ли я это подумать-с.


Б О Л Ь Ш О В. А что ж бы такое не сметь-то? Что она, княжна, что ли, какая?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Хотя и не княжна, да как бымши вы моим благодетелем и вместо отца родного… Да нет, Самсон Силыч, помилуйте, как же это можно-с, неужли же я этого не чувствую!

Б О Л Ь Ш О В. Так ты, стало быть, её не любишь?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Как же не любить-с, помилуйте, кажется, больше всего на свете. Да нет-с, Самсон Силыч, как же это можно-с.

Б О Л Ь Ш О В. Ты бы так и говорил, что люблю, мол, больше всего на свете.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да как же не любить-с! Сами извольте рассудить: день думаю, ночь думаю… то бишь, известное дело, Алимпияда Самсоновна барышня, каких в свете нет… Да нет, этого нельзя-с. Где же нам-с!..

Б О Л Ь Ш О В. Да чего же нельзя-то, дура-голова?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да как же можно, Самсон Силыч? Как знамши я вас, как отца родного, и Алимпияду Самсоновну-с, и опять знамши себя, что я такое значу, — где же мне с суконным-то рылом-с*?

Б О Л Ь Ш О В. Ничего не суконное. Рыло как рыло. Был бы ум в голове, — а тебе ума-то не занимать стать, этим добром Бог наградил. Так что же, Лазарь, посватать тебе Алимпияду-то Самсоновну, а?

П О Д Х А Л Ю З И Н. Да помилуйте, смею ли я? Алимпияда-то Самсоновна, может быть, на меня глядеть-то не захотят-с!

Б О Л Ь Ш О В. Важное дело! Не плясать же мне по её дудочке на старости лет. За кого велю, за того и пойдёт. Мое детище: хочу с кашей ем, хочу масло пахтаю*. Ты со мной-то толкуй.

П О Д Х А Л Ю З И Н. Не смею я, Самсон Силыч, об этом с вами говорить-с. Не хочу быть подлецом против вас.


Эскиз костюма Липочки к спектаклю «Свои люди — сочтемся» ТЮЗа (Москва). 1932 г. Художник М. С. Варпех. Из фондов ГЦТМ им. А.А.Бахрушина.

Б О Л Ь Ш О В. Экой ты, братец, глупый! Кабы я тебя не любил, нешто бы я так с тобой разговаривал? Понимаешь ли ты, что я могу на всю жизнь тебя счастливым сделать!


П О Д Х А Л Ю З И Н. А нешто я вас не люблю, Самсон Силыч, больше отца родного? Да накажи меня Бог!.. Да что я за скотина!


Б О Л Ь Ш О В. Ну, а дочь любишь?


П О Д Х А Л Ю З И Н. Изныл весь-с! Вся дута-то у меня перевернулась давно-с!


Б О Л Ь Ш О В. Ну, а коли душа перевернулась, так мы тебя поправим. Владей, Фаддей, нашей Маланьей.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Тятенька, за что жалуете? Но стою я этого, не стою! И физиономия у меня совсем не такая.


Б О Л Ь Ш О В. Ну её, физиономию! А вот я на тебя всё имение переведу, так после кредиторы-то и пожалеют, что по двадцати пяти копеек не взяли.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Еще как пожалеют-то-с!


Б О Л Ь Ш О В. Ну, ты ступай теперь в город, а ужотко заходи к невесте: мы над ними шутку подшутим.


П О Д Х А Л Ю З И Н. Слушаю, тятенька-с! (Уходит.)

Эскиз декорации к спектаклю «Свои люди — сочтемся». 1940-е гг. Художник А. Ф. Черняков. Из фондов Музея изобразительных искусств Республики Карелия.

Жить в мальчиках — находится в учениках у купца. Условия жизни «мальчиков» были тяжёлыми, приходилось работать не только в лавке, но и в доме купца.
Што либо ошто — то или другое, за то или другое.
Три листика — карточная игра.
Пристенок — игра заключается в том, что игрок бросает медные монеты в стенку, выигрыш или проигрыш в этой игре зависит от места падения монеты.
Полштоф — половина штофа, старинной меры жидкостей. Штоф равен 1/10 ведра — 1,23 литра. Так же называли стеклянную четырёхугольную бутылку в эту меру с коротким горлышком.
Речь идет о храме колокольне Ивана Великого в составе архитектурного ансамбля Соборной площади Московского Кремля, названной так по имени находящейся в ней церкви Иоанна Лествичника. Колокольня построена в 1505–1509 гг, высота её 10 метров.
Стракулист — стрекулист, мелкий чиновник, крючкотвор, приказная строка.
Мундирчик — выходная форма гимназистов. Обычно мундир был темно-синий или темно-серый, однобортный, с обшитым серебряным галуном воротником того же цвета, что и мундир. Этот мундир носили и с ремнем и без ремня (вне школы). К мундиру надевали крахмальный воротничок.
Воскресенские ворота находились до 1934 г. в нынешнем Историческом проезде. Рядом с Воскресенскими воротами были расположены Присутственные места — различные служебные и административные учреждения.
Бутырки — местность на северной окраине Москвы, за Бутырской заставой, очень отдаленной от центра. У Бутырской заставы находилась Бутырская тюрьма.
Просьбу изобразить — написать письменное прошение.
Мещанин — человек, принадлежащий к городскому ремесленно-торговому слою населения, городской мелкой буржуазии, с 1775 г. составляющей особое сословие; принадлежность к мещанству была наследственной или сообщалась браком, если жена не имела прав высшего сословия. Мещанство приобреталось и припиской к мещанскому обществу какого-нибудь города; к мещанам приписывались, с соблюдением установленных формальностей, крестьяне, дети канцелярских служителей, питомцы воспитательных домов, незаконнорожденные. Быт мещан, особенно зажиточных, почти не отличался от быта среднего купечества, но купцы относились к мещанам с пренебрежением.
Полтины серебра
Три целковых — три рубля
Буки — гадательно, сомнительно, вряд ли осуществимо.
Реестр, опись.
Отымалка — тряпка, с помощью которой берут горшок из горячей печи, прихватка.
Проминовать— миновать, обойти что-либо.
Золотой — золотая монета (червонец). Червонец — традиционное русское название крупных иностранных и собственных золотых монет. Название происходит от словосочетания «червонное золото» — старинного названия высокопробного вида золота.
Балчуг — небольшая улица в районе Замоскворечья, между Москвой-рекой и Водоотводным каналом.
Понёвница — презрительное название крестьянок горожанами. Понаёва — деревенская домотканая клетчатая материя.
Преображенское — село близ Москвы на берегу Яузы, в первой половине XIX в. стало окраинным рабочим кварталом.
Голицы — кожаные рукавицы без подкладки.
Портрет, картина.
До 30-х годов XIX столетия ручные водозаливные (водоливные) пожарные трубы были основным техническим средством тушения пожаров. Заливные пожарные трубы (подобие современных насосов) не имели рукавов для всасывания воды из естественных водоисточников. Они снабжались специальными заливными ящиками, куда вода подавалась ведрами. Подача воды на пожарах с помощью подобных насосов требовала больших затрат ручного труда.Например, в середине XVIII в. для обслуживания одной трубы необходимо было примерно 50 человек. Из них 30 человек ведрами носили воду в короб, 12 — в две смены качали коромысло насоса, и 8 обслуживали выкидные рукава и ствол.
Отлепартовать — отрапортовать, доложить, сообщить.
Орлянка — игра, в которой выигрывает тот, кто правильно предсказал, как ляжет подброшенная монета (орлом или решкой).
Третьего дня.
Целковый — один рубль серебром (монета и кредитный билет).
Мымра — угрюмый человек.
Стряпчий — юридическая должность, ходатай по делам, адвокат, занимающийся ведением дел и защитой интересов клиентов.
Солонина — мясной продукт, полученный путём длительного выдерживания мяса в поваренной соли.
Драчёна — кушанье из запечёных яиц с молоком и мукой или тёртым картофелем.
Имение отнимут — здесь под «имением» понимается имущество, собственность, состояние.
Суконное рыло — о торговце, купце. «С суконным рылом в калашный ряд» — грубое замечание кому-либо, что он вмешивается без основания не в свои дела. Калашный ряд (калачный ряд) — это торговый ряд, на котором продаются хлебные изделия (калачи). В старину калашные ряды размещали в стороне от остальных рядов, чтобы товары с неприятным запахом (мясные продукты, подержанные вещи) не отбивали покупателей. Поэтому торговцы калачами считались элитой торговцев. Пословица обозначает ситуацию, когда в калашный ряд кто-либо приходит торговать неподобающим товаром и продавцы калачей делают ему замечание, что он пришел не туда и занимается тем, что здесь не положено.
Масло пахтать — сбивать масло из сметаны или сливок.